Степь ковыльная
Шрифт:
Порфирий умолк, покачнулся на табурете.
Маноцков взглянул на него с жалостью, но все же спросил о дочери:
— А Евдокия как?
Зять с трудом разжал слипающиеся веки.
— Плачет… тоскует… сбирается к вам выехать.
— А что сам мыслишь-то?.. Видно, повиниться властям надобно: покаянную голову и меч не сечет!
Порфирий стряхнул с себя усталость, выпрямился, ответил тихо, но твердо:
— Не в чем каяться! За правду стоял. От правды той николи не отступлюсь… На север подаваться надобно. На реках Хопре да Медведице «дюжих» мало. Уже были от верховых станиц, к нам гонцы,
— Мечтания пустые, бред несусветный! — рассердился старик. — Ты хотя бы о том подумал: ведь до севера Дона сколь верстов будет… Меряла старуха клюкой, да махнула рукой… — Но, взглянув опасливо на грозно нахмурившегося Пименова, добавил: — Ну, ин пусть по-твоему будет. По крайности, хоть не один отправишься в путь далекий… — И, обняв за плечи Порфирия, повел его в горницу.
Когда они вышли, Пименов, обведя всех строгим взором, спросил:
— Что будем делать, казаки? Давайте думу думать, совет сообща держать, умом-разумом раскидывать.
— А что ж тут думать-то? — горячо вырвалось у Павла. — Правду гутарил Порфирий: на север пробиваться надобно, а там видно будет, что и как. Весна покажет, много ли станиц поднимается. На севере-то и от крестьян воронежских да саратовских близехонько. Неужто ж они на печи спать будут, не поддержат нас?
— Мужик хоть и сер, да ум у него не черт съел, — поддержал Сергунька. — А ежели здесь останемся, не избежать нам кандалов да плетей, Сибири да мук лютых.
Откликнулся и Федор густым басом:
— Коли в поле встал, так бей наповал. Пока держится сабля в руке, будем разить заклятых ворогов наших.
— Спору нет, горстка нас малая, — рассудительно промолвил Водопьянов, — но и пальцев-то на руках маловато. А сожми в кулак — сила получится.
Казаки загомонили:
— Да что там толковать! Все ясно! На север идти, на север!
Наутро повернули к северу круто. Дни утомительных переходов сменялись опасными ночевками: мартыновцы, как голодные волки, рыскали по станицам.
Отряд Пименова пополнялся новыми беглецами. Рассказывали они, какую беспощадную расправу учиняют «дюжие» над мятежными: избивают плетьми, увечат, колодки на шеи надевают и в Черкасск гонят на суд, голодных, полуодетых, истерзанных.
Из бессмертного родника народной души вылилась в те месяцы печальная, заунывная песня о том, что «приужахнулся славный тихий Дон», внимая горестным воплям вдов и детей-сиротинок, и что «замутились донские волны отцовскими и материнскими слезами».
Зима переломилась на весну. Снег обрыхлел, стал грязно-серым, начал таять. Едва слышно звеня, бежали по полям ручейки, скатываясь в низины и балки.
С утра стоял густой туман.
— Хоть ложкой черпай его и пей заместо молока, — досадливо сказал голодный Сергунька.
Сергунька, Павел и Водопьянов ехали в дозоре версты за три впереди отряда Пименова. Кони устало шагали по грязной дороге, с трудом выдергивая копыта из липкой грязи.
Вдруг до них донеслось фырканье лошадей, звяканье уздечек, чавканье грязи. Едва успели они задержать коней, как из тумана шагах в трех-четырех вынырнули
всадники.— Стой! Кто такие? — послышался властный голос.
— И без того стоим, — благодушно ответил Сергунька, ехавший впереди. Подумал тревожно: «Проклятый туманище! Влопались-таки! И ускакать нельзя — кони едва держатся». — Мы здешние, из хутора Федулова, домой возвращаемся. А вы кто будете?
— По форме не видишь? Ахтырский гусарский полк, — важно ответил усатый вахмистр.
«Да, не уйти!» — горестно подумал Сергунька. Прошептал Водопьянову:
— Скачи назад, предупреди. Пусть сворачивают со шляха на дорожку к хутору Дунину.
— Ты что там нашептываешь? — грозно окликнул вахмистр, подъезжая вплотную к Сергуньке.
— Господин вахмистр, — ответил весело Сергунька, увидев, что Водопьянов повернул коня, — вы дюже не кричите, вас вот восьмеро в разъезде, а нас всего двое, можем мы перепугаться, да и… — С этими словами он обнажил саблю, решив: «Задержать во что бы те ни стало!»
Блеснула сабля и у Павла. Завязалась схватка. Дорога была узкой, а окружить казаков гусарам трудно было: рыхлое, топкое; как болото, поле расстилалось по обеим сторонам дороги.
— Не ходи, кума, поздно под вечер гулять! — балагурил Сергунька, отбивая удары тяжелого палаша.
Ловким ударом он выбил палаш из рук вахмистра. Тот выругался и выхватил из седельной кобуры пистолет. Павел, оставив своего противника, взметнул саблей над головой вахмистра, но тот уклонился от удара, и, нацелив пистолет на Павла, выстрелил. Павел слабо охнул и упал на гриву коня.
Подъехал эскадрон ахтырцев. Командир, выслушав краткий доклад вахмистра, приказал перевязать Павла, взять двух гусар и доставить арестованных в штаб полка на хутор Федулов.
Всю дорогу Сергунька бережно поддерживал друга. «Из огня да в полымя! — думал Костин. — Ежели наши попытаются освободить, толку не будет: в Федулове цельный полк стоит! Да и хутор не маленький, до ста дворов будет. К тому же ранен Павлик, как тут бежать?»
При въезде на хутор Павел потерял сознание и очнулся только в клетушке с малым оконцем. Лежал он на низкой скамье, а сбоку на табуретке сидел Сергунька, печально глядя на друга. Руки и ноги его были закованы в кандалы. Увидев, что Павел пришел в себя, он улыбнулся, точно радуга блеснула всеми цветами.
— Очнулся? — сказал он. — Ну вот и хорошо! Тебя заново перевязали и руки не заковали. А завтра утром нам допрос будут делать, — продолжал он весело, как будто допрос обещал что-то хорошее. — А поместили нас не где-нибудь, а в пристройке к дому хуторского атамана. Как зовут его, не успел еще разузнать. Худо будет, ежели он или кто из хуторян опознают нас.
К утру туман рассеялся, и даже в маленькое запыленное оконце каморки проникли лучи солнца. И хотя узникам грозили муки, а возможно и смерть, все же они приободрились.
Вскоре кто-то отпер дверь. Вошел молоденький гусар с круглым добродушным лицом.
— Приставлен за вами присмотр вести.
Он положил два больших ломтя хлеба, посыпанного солью, луковицу, кувшин с водой, кружку и хотел было идти.
— Постой-постой, миляга, — остановил его Сергунька, поспешно наливая воду в кружку, во рту у него пересохло. — Как кличут-то тебя?