Стена
Шрифт:
Нотки растерянности, стыда и вины в лице матери добили защиту, выстроенную братом Ксюши: кажется, он влип. Даже если Лёша не сдал его, а Саша был уверен, что друг его не выдаст, те двести тысяч, которые он постеснялся взять у неё, раскололи его наверняка. Эта мамина грусть за то, что он нарушил первую заповедь хорошего гостя, задевала его за живое. Так хотелось просто убежать от этих виноватых глаз самого родного ему человека, что сердце обливалось кровью за то, что он заставил её хотя бы на минуту заволноваться.
– - Послушай, мам...
– - тихо, еле слышно выговорил Саша, повесив нос, -- У меня есть для тебя новость.
Женщина ухватилась за сердце и чуть заметно пошатнулась.
– - Умер?
– - Что? Нет!
– - почти сразу догадавшись, что она о брате Лёши, поспешил
Слова старшего сына успокоили женщину, но не намного -- по крайней мере ответила она ещё беспокойно.
– - Ну... Ну хорошо. Тебе ужин делать?
– - А что, уже время ужина?
– - удивился Саша и посмотрел в окно: и правда -- затянутое облаками небо уже окрасилось в глубокий синий цвет.
– - Ну обед просто уже прошёл, а до ужина час остался...
– - Хорошо, спасибо -- спокойно сказал он и принялся дальше раздеваться.
Кое-как отодрав от себя пропитавшуюся потом, противно прилипшую к телу толстовку, Саша быстро сбегал за свежим комплектом одежды и полотенцем. Согнав Ксюшу с пути, подросток чуть не сбил девочку и сразу закрылся в ванной комнате. Не спеша раздевшись, покидав мокрую одежду в корзину для неё, парень повесил чистое бельё на единственный свободный крючок, а полотенце -- на слабо отдающую желтизной ёмкость с порошком для ручной стирки, скорее забрался в ванну, задвинул шторку и включил душ.
Едва тёплая, почти ледяная вода сотнями огненных, режущих с мороза струек сразу окатила его голову и тело, плохо, кое как, но смывая всю налипшую на них грязь -- он и сам был бы рад сделать погорячее, но нагреватель за стеной был просто не в силах был выдавать достаточно воды, а с последним витком роста коммунальных платежей любители принимать ванну или душ погорячее запросто могли влететь в копеечку. Медленно промерзая до костей первые две минуты, уже после Саша понемногу привык к температуре и даже начал мылить свою голову. Обычно он старался это делать как можно быстрее, но сегодня что-то не давало ему спокойно отмыть свою шевелюру. Вцепившись слишком крепко в свои растрепавшиеся от ветра патлы, Александр почти не заметил, как дёрнул себя за волосы, а когда разжал руку, то увидел в ладони штук десять-двенадцать тёмно-русых луковиц. Тонкие, хилые, им было тяжело расти на скудной, бедной почве -- а теперь, оставшись в его руке, они совершенно беззащитны перед жестоким потоком воды, медленно, но верно вымывающим их из ладони.
Наблюдая, как мутная жижа с ошмётками пены уносится в сливное отверстие, Саша думал и не находил объяснения простому факту: всего каких-то три дня назад он знать не знал Настасью, тихо-мирно радовался, что эта рыжая ведьма больше никогда не появится здесь, страшно боялся Стены и искренне, вместе со всеми ненавидел людей по ту сторону -- предателей Родины. И вот -- всё уже перевернулось с ног на голову: за эти три дня он успел побывать в Южном Саратове, узнать, насколько в том городе всё по другому, что их Север -- далеко не райский уголок в сравнению с Югом, а скорее даже наоборот -- совсем наоборот!Ложь, ложь, ложь -- грязь этого слова выворачивала Сашу наизнанку. Невыносимый смрад пропаганды, лживых обещаний правительства -- и как он сам не понял? Почему этого никто не заметил? Как позволили запудрить себе мозги? Всё же было совсем иначе: из города могли спокойно уехать, даже из страны -- пусть не все, но многие! Жить, где хочется, а не там, где зарегистрирован. Не было границ, не было этих толп военных -- не было всей этой войны с невидимым, несуществующим врагом. А сейчас все боятся даже сфотографировать что-то не то, всерьёз опасаясь загреметь в кутузку на пятнадцать суток. Случайно пойти не туда, куда можно, сказать не то, что положено... В голове его снова мелькнули слова Настасьи:
"Тебе нравится жить в своём Саратове? Тебе там... хорошо?"
Вот что она тогда имела в виду -- город, в котором тебе не будет страшно жить. Город, где ты будешь свободен, пока не лишаешь свободы кого-то другого: за всё время их ночной вылазки в Азовскую Республику Саша ни разу не видел никого, кто мог бы спросить у него документы. В банке, на улице, в офисе "Ангелов Фогеля" --
не считая того психованного немца, все были с ним вежливы и доброжелательны. Где они, те "клешни американской машины убийства", что так усиленно рисуют в новостях? Там не страшно ходить ночью, не страшно говорить на любом языке, не страшно даже подойти к Стене -- а попробуй сделай это здесь, в России! В городе больше нет войны: те "трущобы", о которых так непрестанно твердят власти -- откуда они их взяли? Да там в один квартал вложили столько, сколько не вкладывали в целый город здесь! Там просто не знают понятий, как "военное положение" и "комендантский час". Здесь азовчанам приписывают то, о чём подавляющее большинство из них узнало только из телевизора или из Интернета, без купюр и колпаков. А иногда и тем, кто решил по каким-то причинам остаться там, где жил и вырос -- в конце концов, он сам такой! Он любит свою семью и пожелай мама с Ксюшей остаться тут, приди сюда войска, он бы их тоже не бросил! И снова Тася была права:"Они разве виноваты в том, что наши страны враждуют? Они -- тоже предатели?"
Нет: кем бы ни был Олег, он просто человек и его можно понять. Все эти годы он делал то, что должен был, чем он честно зарабатывал себе и семье на хлеб -- отстаивал правду. За эту правду он и лишился всего: семьи, дома, имени честного человека. Даже не зная, какого там, по другую сторону, этот мужчина сделал выбор, который считал правильным. Наверняка сейчас он удивляется всему так же, как ещё вчера удивлялся южанам Саша -- по сути своей, обычным вещам, абсолютно нормальным в остальном мире и почему-то выставляемых как роскошь здесь. Разве человек не заслуживает выбирать, где жить, где спать, что знать и что думать? Почему если не за, то обязательно против? Возможно, поэтому-то Настасья там и осталась -- хотя не ему судить о том, чего не знает.
Домывшись, вытираясь свежим полотенцем, Саша всё соображал, что же ему сказать маме: конечно, про то, что теперь он будет проводить людей в обход границы, говорить ей нельзя -- и не только потому, что это запрещено самим приложением к заявлению о приёме на работу "разносчиком газет -- курьером". В конечном счёте, она не видела всего того, что видел он, и может неправильно понять. С другой стороны, мама почти наверняка почует его ложь, если тот начнёт отпираться. Не зная, что и думать, пытаясь сымпровизировать по ходу дела, Саша поспешно оделся и вышел из ванной.
– - Ну ты чего так долго?
– - снова одевшись в свой отвратительный оранжевый фартук, грустно ворчала мама -- Почти остыло всё.
– - Ничего, я голодный, я съем -- радостно заявил Саша и накинулся на свою овсянку с кусочками яблока. Густая, напоминающая по консистенции кисель, тёплая масса с весьма приятным яблочным привкусом нежно обволакивало горло, придавая сил, согревая изнутри. А они сейчас очень нужны старшему сыну женщины, неуверенно склонившейся над ним.
– - Так... О чём ты хотел поговорить?
– - спросила она у Алекса.
– - В общем... Не было никакого праздника -- решив не увиливать от вопроса, признался он маме.
Вздох откуда-то сверху возвестил о том, что его услышали.
– - А где же ты... тогда... был?
– - выслушав признание Саши в том, что он ей наврал, спросила мама.
– - На работе.
Худощавое лицо женщины приобрело растерянный вид: серые глаза её округлились, а сухие, тонкие губы образовали немного неправильную букву "о".
– - Ну точнее, устраивался на работу -- поспешил, пока можно, поправиться Александр.
– - И... И куда?
– - Курьером -- разносчиком газет, ну это просто так называется -- пережёвывая овсянку, объяснял он, -- Теперь после учёбы два-три часа газеты разносить буду. Вроде несложно.
Выглядела его мама так, как будто она проглотила очень горячее яйцо целиком, вместе со скорлупой. Оно и понятно: переволновавшись из-за пропажи сына, женщина никак не рассчитывала, что её мирно жующий свой ужин Сашенька вдруг ни с того ни с сего решил так рано начать работать. И дело даже не в ленивости Саши, хотя, будь у него возможность, он бы не отказался полежать на диване без дела -- просто всё это неожиданно свалилось на неё. А сейчас, осознав, что это ей не мерещится, глаза её уже светились радостью.