Старлинг Хаус
Шрифт:
Я шагаю в туман и позволяю ему нести меня вниз мягко и медленно. Я скольжу в реку легко, почти нежно, как будто вода ждет меня с распростертыми руками.
ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ
Я никогда не была умелым пловцом, и вот уже одиннадцать лет не была на глубине.
Бев сказала, что раньше в Боулинг-Грин127 был общественный бассейн, но в 64-м его залили цементом, а не сделали десегрегацию128, так что большинство
Сегодня я даже этого не делаю. Я позволяю течению нести меня на юг, мои пальцы ног иногда волочатся по сорнякам и камням, мой рот полон металлического привкуса воды. Мое лицо трижды всплывает на поверхность, прежде чем я вижу участок берега реки под шахтами. Не знаю, как я узнаю его в темноте, но узнаю — по наклону ивового дуба, по изгибу берега. Видимо, карты, которые ты составляешь в детстве, никогда не исчезают, а просто складываются, пока не понадобятся снова.
Я бьюсь о берег и выползаю на руках и коленях. Ил под ногтями подкатывает желчь к горлу, и я трачу пять тяжелых вдохов, напоминая себе, что мне не пятнадцать и за моей спиной не тонет красный Corvette. Я встаю, и мои ноги становятся похожими на спички, бесшовные и хрупкие.
Голоса падают с моста сверху, ударяются о воду и эхом разносятся по реке. Я слышу слова где и Иисус. Сквозь туман пробивается луч света, направленный на то место, где мое тело ушло под воду. Я почти представляю, как констебль Мэйхью качает головой, скорбный и ханжеский. Прямо как ее мать.
Может, он и прав. Моя мама боролась, сражалась и надеялась до самого конца, и я тоже.
Я карабкаюсь по берегу, глина скользит под ногами. Под темной массой подлеска я не вижу входа в шахту, поэтому бью кулаком по берегу до тех пор, пока он не становится полым. Я рву лианы, как животное, роющее нору, разрывая длинные нити кудзу, вырывая плющ неровными очередями, пока воздух не становится плаксивым и зеленым, а ладони — липкими от сока. В красно-синей вспышке света я вижу старое дерево, ржавые остатки вывески, на которой теперь зловеще написано ГНЕВ. Доски прогнили, сквозь щели просачивается туман и стекает к реке. Я испытываю почти облегчение, потому что это означает, что я была права и есть другой путь в Подземелье.
Дерево крошится в моих руках, осыпая рукава сочной землей и жучками-таблетками. Воздух, вырывающийся из шахты, спертый и затхлый, как в номере мотеля, оставленном на все лето с выключенным кондиционером и закрытыми окнами. В проделанном мною отверстии нет ничего, кроме черноты, темноты, настолько полной, что она кажется почти сплошной.
Я выбиваю последние доски и ступаю в шахты. У меня нет ни света, ни карты, ни плана, кроме как упереться одной рукой в росистую каменную стену и идти, чувствуя себя ребенком, который решился на непозволительное и очень хочет отступить.
Пол неудобно мягкий, пальцы ног тонут в аллювиальных сугробах из почвы и грибка, затем внезапно появляются холмы из острых камней, а потом — липкий известняк. Я сильно ударяюсь голенью о поваленное бревно и неловко, вслепую, перелезаю через него. В некоторых местах стены обвалились внутрь, так что мне приходится ползти по груде, задевая позвоночником потолок. Воздух прохладный и обжигающий лицо. Иногда стена исчезает под моей рукой, когда туннель разветвляется, но я никогда не колеблюсь долго. Я выбираю то направление, которое ведет меня вниз.
Я иду глубже. Еще глубже. Я представляю, как надо мной скапливается груз: грязь и корни деревьев, асфальтированные парковки, огромные металлические кости самого Большого Джека.
Туннель сужается, бревна становятся все более редкими и менее квадратными. Вскоре шахта становится не шире моих плеч —
грубо вырезанная в земле дыра. Я вспоминаю историю, которую Шарлотта разыграла для меня в библиотеке, — голос старухи дрожал от страха, который передавался в ее семье, как медленный яд. Под моей ладонью — теперь она сырая и жгучая от волочения по камню — я чувствую отчаянные шрамы от кирок и сверл, следы от царапин людей, доведенных до безумия.Я думаю о Грейвлах с их величественным домом с колоннами и воскресными обедами, окруженных целым городом, который восхищается, возмущается и полагается на них, но ни на минуту не задумывается об этом месте. Об этой шахте, погребенной под ними, как тело, как грех, запрятанный под матрас. У меня возникло внезапное, отвратительное чувство, что Иден заслужил каждый год невезения, каждый плохой сон, каждого Зверя, который бродит по улицам.
Впереди я вижу свет. Тусклое фосфоресцирующее свечение, похожее на угасающие часы светящейся палочки. После столь долгого пребывания в темноте я не доверяю ему, но он исчезает, когда я закрываю глаза, и появляется, когда я их открываю.
Свет становится ярче. Шахта становится меньше. Воздух сгущается по ощущениям в горле, густой и влажный, а из камней поднимается шум, непрекращающийся шум. Моя нога приземляется на что-то гладкое и полое, которое трескается, как яйцо. В жутком полумраке я различаю глазницу, половину ухмылки, нагромождение позвонков и фаланг пальцев. Они кажутся ужасно маленькими. Откуда-то издалека, высоко надо мной, приходит несколько истерическое желание сделать снимок и отправить его Лейси в качестве доказательства того, что Вилли Флойд не был принесен в жертву во время сатанинского ритуала.
Я перешагиваю через кости Вилли и поворачиваюсь боком, чтобы обогнуть последний поворот, пробираюсь через последнюю отчаянную трещину, а затем, спотыкаясь, выхожу на открытое пространство. Мои колени ударяются о камень, и я вскидываю руки, ожидая зубов или когтей, нападения того, что живет внизу, в этом аду под миром.
Но это не ад. Это длинная пещера, уходящая в темноту в любом направлении. На противоположной стене — арочный дверной проем, вделанный в стену, и лестница, поднимающаяся в темноту. Ступени тянутся ко мне, странно знакомые, и я знаю, что они ведут к запертой двери и подвалу, заваленному обломками, к дому, разваливающемуся, как старый солдат после долгой войны.
А между лестницей и мной, как бледная лента по центру пещеры, течет река.
Отстраненно я думаю, что должна была догадаться. Я должна была догадаться по платанам, окаймляющим дорогу к Старлинг Хаусу, по глицинии, обвивающей его стены. Они предпочитают берега ручьев и болот, низкие впадины и долины, которые никогда не пересыхают. Их корни проложили себе путь сюда, пробравшись сквозь потолок пещеры, чтобы запустить свои белые пальцы в эту подземную реку и напиться досыта.
Течение быстрое, но странно клейкое, мутное. Вода тошнотворно серая, как в Мад Ривер после сильного шторма, когда коммунальщики рассылают предупреждения о необходимости кипячения. На поверхности реки лежит тонкий слой тумана. В его бледном, мечтательном свете я вижу две фигуры, подхваченные течением.
Тела. Глаза закрыты. Конечности плывут.
Одно из них — женщина, средних лет, немного уродливая, в длинном бесцветном платье, которое кажется мне костюмом, реквизитом из фотобудки Old Time Photo Booth в Гатлинбурге. Но я знаю, что это не так, потому что узнаю ее. Ее рот жесткий и маленький, как раннее яблоко, ее лицо слишком длинное, ее рукава испачканы чернилами. У меня есть ее фотография, сохраненная на ноутбуке Джаспера, скопированная и вставленная с ее страницы в Вики.
Элеонора Старлинг должна была бы уже превратиться в грязь — может быть, несколько коренных и плюсневых зубов, полумесяц черепа, — но под водой ее кожа гладкая и податливая, словно она просто спит.