Чтение онлайн

Закончив возиться с техникой, я надел на своего американского коллегу кислородную маску и вышел в фойе базы.

Включился ли невидимый купол? Или буржуйское устройство не выдержало руки сурового советского технаря? А может, поломался не только генератор? Сейчас, это было уже не важно. Я дошел и сделал все, что мог.

Теперь мне оставалось только смотреть в обзорное окно и ждать, когда песчаная стена, словно щит древнего бога войны Марса, накроет окрестности.

Часовые стрелки неумолимо

приближались к шести, но Никита и не думал уходить. Нет, сегодня он не был в числе энтузиастов, считавших четырёхчасовой рабочий день слишком коротким и остававшихся на внеурочные. Причина была в другом – привезли долгожданные… свидетельства прошлого? Он даже не знал, как их следует называть. Наименования, номера, описания – всё имелось, но это не то. Бобины на столе казались чем-то большим. Вроде машины времени. Само собой, плёнка была лишь искусной копией (да ещё и уменьшенной) — специально для желающих «прикоснуться к прошлому», однако превосходство её над цифровым форматом было неоспоримо.

Никита хотел раздобыть настоящий кинопроектор тех времён, но ему объяснили, что последние сохранившиеся экземпляры рассыпаются от прикосновения и годятся только для музеев, и вообще – они громоздкие и неудобные. Никита недолго настаивал на своём. В конце-концов, подобный спор и начинать не следовало – современников Континентальной революционной войны заботили вещи, далёкие от сохранения для потомков образцов кинотехники. Никита и сам прекрасно знал это, так что сейчас даже стыдился своей настойчивости. И всё же, если б удалось найти рабочий проектор того времени – не отказался бы.

В последнее время Никиту всё чаще посещало навязчивое и почти иррациональное желание притронуться к прошлому, пощупать ткань тех десятилетий. Он чувствовал, что теряет связь с эпохой, которая стала фундаментом настоящего, с теми людьми, которые… Ах, всё это было говорено-переговорено тысячу раз, изучалось в интернате, в институте, обсуждалось с друзьями и учителями, и успело затереться, как затирается побывавшая в обороте монета. Последнее-то и не нравилось Никите больше всего. Сегодня он хотел прикоснуться к прошлому по-другому, правда, пока ещё не знал, чем это другое будет отличаться от виденного – кинохроники, в том числе тех времён, показывали часто. И всё же Никита надеялся увидеть нечто качественно новое.

Эти два часа он провёл в раздумьях. Большинство мыслей были неуловимыми, не давались в руки, мелькали, дразнили и растворялись. Другие же оказывались летучими, как водород, исчезали, не оставляя следов. Периодически дверь в комнату отворялась, из коридора вытягивалась полоска света, вырывая кусочек пространства у почти непроглядной темноты – заглядывали коллеги, интересовались, не нужна ли помощь, на что Никита вежливо отвечал, что нет – не нужна. Посетители в ответ только пожимали плечами, должно быть, искренне недоумевая, зачем человеку понадобилось такое времяпровождение. Надо было решаться. Иначе зачем всё это?

Никита поднялся со стула, захватив бобину с надписью «Бавария, 1922-й год», установил её на проектор и вернулся на место.

«Даже копии старинной техники с пультами ДУ», — с неудовольствием отметил он.

Аппарат чуть слышно зашуршал и выплеснул на предоставленную стену пучок лучей.

Никиту трудно было упрекнуть в излишней впечатлительности и эмоциональности, однако кадры войны вызывали в нём смесь отвращения и ещё одного чувства, которое было одновременно сродни состраданию, грусти

и ощущению, что он не вполне достоин своей эпохи.

Проектор продолжал работать, воскрешая картины минувших сражений, а Никита всё глубже погружался в мысли и воспоминания.

Вспомнился прадед Николай Трофимович… (Никита склонил голову, чтобы хроники не мешали вспомнить лицо старика.) В нём удивительным образом сочетались доброта и ошарашивающая порывистая грубость. Он мог страшно нагрубить из-за какой-нибудь мелочи, а потом мучаться несколько дней, иногда даже недель. В конце, когда большинство людей забывало об обиде, он приходил с извинениями. Примерно до шестнадцати лет такой контраст поражал Никиту, заставляя искать причины столь странного и противоречивого поведения прадеда. Мать Никиты старика недолюбливала, а сам Никита ни разу не испытывал к нему ни злости, ни раздражения.

Николай родился через год после окончания Мировой революционной войны. Большую часть жизни он проработал на заводе во Франции, где в послевоенное время не хватало специалистов. Умер он три года назад, за два месяца до своего сто седьмого дня рождения. Проектор всё так же беспристрастно демонстрировал прошлое.

Дверь с шумом распахнулась – кто-то явно не рассчитал сил. Никита поспешил отключить проектор.

В проёме стояла Софья. Никита не мог разглядеть лица, но силуэт узнал бы и при сильном тумане.

— Привет, — произнесла она.

Никита вскочил и принялся растерянно озираться, будто искал что-то, что поможет прогнать гостью.

— Ты чего тут делаешь? — спросил он наконец.

В этом не было абсолютно никакого смысла. Он прекрасно знал, о чём пойдёт речь, но малодушно старался оттянуть решение вопроса, хотя, думается, в глубине души уже знал ответ. Софья шагнула вперёд.

— К тебе пришла, — сказала она тихо.

— Я же тебе сообщение послал, — сказал Никита. — Я…

— Знаю, — ответила Софья и сделала ещё три осторожных шага, точно боялась спугнуть. Теперь Никита мог разглядеть черты её лица. — Просто надо было приехать. Ты же меня не прогонишь?

— Садись, — сказал он, подавляя улыбку, неуместную, как ему показалось.

Софья расположилась на стуле, посмотрела на Никиту своим красноречивым (как она не без оснований считала) взглядом, а он просто залюбовался ею.

— Алексей звонил, сказал…

— Болтун – находка для шпиона, — перебил Никита, силясь побороть притяжение взгляда девушки; и обернулся к темноте позади себя, туда, где стоял проектор.

— Нет, он всё правильно сделал. Ecoute, [1] – она одарила Никиту испытующим взглядом, и, завладев его вниманием, продолжила, медленно, словно боялась оговориться: – Мне пришёл вызов из института.

Никита снова глянул в темноту, будто там его ждала подсказка, как следует отвечать. Нет, он не был удивлён. На несколько секунд мысли о полёте полностью захватили Никиту, а когда он спохватился, смог произнести только:

— Поздравляю, Софи. Прозвучало это вымученно, точно он и не рад был вовсе.

— Вакпоезд через три дня, — сказала Софья, потупив взгляд, и старательно делая вид, что тоже погружена в раздумья, и что не заметила этой безэмоциональности. И вдруг добавила: – Я хочу, чтобы ты летел со мной.