Чтение онлайн

… совсем один…не знал, что делать. Нашел какую-то кнопку на панели, похожую на вызов… Показалось, что я чей-то голос слышу. Я понадеялся, что они меня слышат. Доложил обстановку… Потом решил для тебя записать… Пауза.

…сказать, что ты у меня молодец и все у тебя будет хорошо. Я тут держусь, конечно, но вижу, что времени осталось мало. Наверное, с Первой базы уже вышла помощь, они к нам ближе. Но мы в сплошном коконе из этого чертова песка. Как они нас найдут?.. В шлюзе тоже есть протечка, и мало-помалу воздух снаружи проникает внутрь. Кислорода уже мало, и голова болит ужасно. Вряд ли я… (неразборчиво)… надеялся, что ребята в центре догадаются, чего я хочу, и будут посылать тебе мои сообщения… раз в неделю… а ты будешь их слушать и не будешь смотреть новости и все будет хорошо… Я плохо придумал,

да? Я просто… (неразборчиво)… невозможно… Пауза.

…умерли. Это самое ужасное. Тут, одному, так далеко. Смешно, что я даже не вижу этот Марс. За окном сплошная тьма, в воздухе столько пыли, что я не знаю, день сейчас или ночь. Мне ничего не видно. Вот так летишь куда-то за чертовы миллионы километров, а заканчиваешь в крошечном отсеке, в сплошной тьме… Сколько человеку земли нужно, ага… Только… Пауза.

… знать, что говоришь кому-то, кому-то, а не в пространство, не в эти тупые миллионы километров… никого… нигде… (неразборчиво) … кажется, стук какой-то по обшивке… или пыль… или камни… (неразборчиво)… страшно… люблю те…(неразборчиво). Конец записи.

Одиночная палата была очень веселенькой – толстый оранжевый ковер, мягкий свет, обивка стен в цветочек. По ковру между цветочками катался намертво спеленутый мужчина и пронзительно визжал. Доктор Арво не без зависти оценил обстановку. А когда доктор Николай нажал незаметную кнопочку у окошка в двери, и визг в динамиках мягко пошел на убыль, Арво Генрихович не выдержал и сказал: «Хорошее оборудование, коллега.» «Это что, коллега,» – откликнулся Николай. — «Я вам еще нашу лабораторию покажу.»

Лаборатория оказалась на бывшем чердаке, так что территория Николая теперь со второго этажа распространилась и на третий. В то время как Арво Генрихович продолжал ютиться на неотремонтированном первом, регулярно отбивая атаки микробиологов, претендующих на хозблок. «Посмотрите в глаза реальности, коллега,» – сказал ему Николай полгода назад на открытом заседании Партсовета, — «ваш проект мертв.» Судя по всему, Партсовет с ним тогда согласился. После этого Арво с Николаем не разговаривал. Сегодняшний визит был шагом к примирению. И еще кое-что надо было сказать ему.

Пока же он продолжал тащиться за Николаем, который последовательно продемонстрировал ему свой кабинет, игровую комнату, где несколько мужчин и женщин в веселеньких халатиках играли в мяч, отдельные палаты для трудных пациентов и, наконец, нарядную столовую с желтыми пластмассовыми столиками, синими пластмассовыми стульчиками, радужными пластмассовыми тарелочками и единственым черным пятном на стене – динамиком, из которого лилась негромкая фортепьянная музыка. За угловым столиком сидел пациент в полосатом халате и играл сам с собой в настольную игру. Николай, довольный произведенным впечатлением, предложил кофе. Арво Генрихович согласился, надеясь, что хоть кофе окажется дрянным, столовским. Но не угадал. Николай принес фаянсовые кружки из своего кабинета, и кофе не подкачал – крепкий и сладкий, точно такой, какой умела заваривать Татьяна.

— Ладно, пап, — сказал Николай. — Не сердись. Арво Генрихович пожал плечами.

— Хорошо, что ты пришел на самом деле, — сделал вторую попытку Николай.

— Почему?

— Новенькие поступают. У кого амнезия, у кого депрессия. Вот этот, из нового бокса, он вообще…

— Это который кричит?

— Ну да.

— Он тоже из ваших?

— Ага. Вчера посмотрели – ему сто одиннадцать лет. Операцию ему делали по методу Сухарева-Брунштейна. Довоенный, значит, образец. А кто он, откуда… Черт не разберет…

— А он сам что-нибудь говорит?

— Он, кажется, вообще, говорить не может.

— Немой, что ли?

— Петр Александрович говорит, что у него голосовые связки атрофировались от бездействия. То есть лет так тридцать он просто молчал.

— Я его понимаю.

— Ну, пап!.. А еще вот из третьей палаты, помнишь его?

А-а-а, в третьей палате сидел интересный типчик. Арво Генрихович запомнил его еще с прошлого посещения. Осанистый, с хорошей выправкой, с небольшим брюшком, он ни минуты не мог посидеть на месте. Вскакивал со стула, расправлял грудь, выкрикивал приятным баритоном какое-нибудь слово – «Телефон!» или «Кошка!» – потом выжидал паузу, ласково

улыбался и садился опять. И так день и ночь напролет. Самые сильные успокоительные его не брали. Больше года его наблюдали, и все это время он не спал. Впрчем, бодрости при этом не терял, кушал хорошо и жизни, судя по всему, радовался. Николай к нему лингвистов приглашал. Лингвисты месяц записывали его выкрики, сделали экспертизу на 864 страницы, никто в этой экспертизе ничего не понял.

— А ему сколько лет, этому, из третьей палаты?

— Мальчишка совсем. Девяносто восемь.

— Тоже довоенный?

— Ну.

— Знаешь, Коль, в порядке бреда…

— Ну-ну-ну…

— До войны же операцию могли себе позволить только самые богатые люди. Понимаешь? Я тут подумал… Он может быть комик.

— Кто?

— Ну, комик.

— А кто это?

— А как?.. Ах, черт… Их же сейчас нету… Н-ну не знаю… Ты слышал, как Петренко анекдоты рассказывает?

Космолетчик Петренко, герой войны и начальник Космоцентра, славился коллекцией довоенных анекдотов. В них фигурировали какие-то странные москали и хохлы, никто, собственно, не понимал толком, о чем там идет речь, но рассказывал их Петренко так смачно, что слушатели просто падали от хохота. Начальник Космоцентра это знал и порой в разгар острых производственных совещаний начинал, по собственому выражению, «отливать пули», чтобы развлечь немного народ.

— Ну а комик это был такой человек, который рассказывал анекдоты людям за деньги…

— За деньги?

— Ну, я же тебе рассказывал, что такое деньги!

— Ну да… Так это он выступает, что ли?

— Конечно! Ты попробуй ему публику обеспечь, увидишь, ему понравится.

— А где же я деньги возьму? В музее?… А, погоди…

Николай резко встал и отправился к пациенту за угловым столиком. Говорил он с ним тихо, но увлеченно. Пациент доверчиво кивал. Из динамика зазвучала новая тема – грустное, медленное начало, и вдруг – взволнованное престо, словно кто-то берет тебя за пуговицу и говорит что-то спеша, волнуясь, что-то важное необычайно для тебя, для него, для всего мира. Как же ему сказать? — думал Арво Генрихович. — Или не надо?

— Я договорился! — прихлопнул по столу Николай. — Потапов сначала деньги давать не захотел. Но я ему объяснил, что он может… как это правильно… профинансировать знаменитого комика и он согласился. Но сказал, что наличных не даст, а напишет чек. Или выпишет?

Потапов робко улыбался и кивал из своего угла. Арво Генрихович помахал ему рукой. Из всех пациентов отделения Потапов был самым смирным. До войны он был одним из самых богатых людей на Земле, и операцию по методу Сухарева-Брунштейна сделал себе одним из первых. Тогда операция пышно называлась «привика бессмертия», но осложнений было много. Научившись возвращать ген в недифференцированное состояние так, чтобы он мог самостоятельно развиваться в организме человека, ученые брали так называемый «ген бессмертия» и внедряли его в ДНК всем желающим. Моментально эта рискованная затея стала, как тогда говорили, «хорошим бизнесом». За бессмертием выстроилась очередь из миллардеров. Потапов оказался в первых рядах. Спустя три года началась война. Родители Потапова погибли во время бомбардировок Москвы, жена и дети – при эпидемии в Лос-Анджелесе. Все его активы были национализированы народным правительством. На последнем своем самолете Потапов добрался до Одессы, оккупированную румынами, там попал в контрразведку, где ему вырвали ногти, дознаваясь, куда он запрятал свои золотые запасы. Но он вполне искренне это забыл – как забыл и свое имя, и фамилию. Амнезия была самым распространенным осложнением у бессмертных.

Потапова собирались расстрелять, но тут в Одессу вошли русские, и в суматохе Потапов сбежал в Америку. Что там с ним было, он тоже не запомнил, но вернулся он оттуда без пальцев на левой руке. Как вернулся – загадка, впрочем, человек он всегда был умный и хваткий, даром, что ни черта не помнил. В общем, пару лет назад прохожие обнаружили на улице Горького смирного интеллигентного старичка, просившего милостыню по-английски, и быстренько сдали его куда следует. В отделении у Николая Потапов подлечился, многое вспомнил и теперь целыми днями играл сам с собой в старинную игру «Монополия». Единственное, что он не любил, это когда трогали его бумажные деньги.