Сокровища Гипербореи
Шрифт:
Сердце билось в жуткой аритмии, а шашка дымилась темной кровью на декабрьском ветру. Наяда, верно переняв мое состояние, порывалась перейти с рыси на галоп, я едва осаживал ее. Их осталось двое.
Они неслись на меня, с остервенением крутя над головой сабли. Их атака была бы обречена на успех, замешкайся я еще на мгновение – в кавалерийской атаке быстрота и натиск есть определяющие качества.
Я пришпорил кобылу, и дробный топот понесся по промерзшей степи.
– Давай, Наяда!!!
Первого я снял удачным выстрелом почти в упор. Наши кони едва разминулись в бешеной скачке, но слева
Достал, гад! Оставшийся один на один со мной кавалерист, в папахе с широкой алой лентой, направлялся ко мне, описывая полукруг. Чувствовался в нем лихой наездник.
Трезво оценив свои шансы, я отбросил шашку и перехватил маузер. Третьим выстрелом я выбил «комиссара» из седла. Но мои силы заметно таяли, в голове царила звенящая пустота.
Я направил Наяду к дороге на Великий Бурлук, хотя сил пришпоривать ее уже не осталось. Кобыла, чувствуя опавшими боками мои слабеющие шенкеля, пыталась перейти на рысь, но я пресекал ее своеволие, опять и опять пуская ее в галоп. Наконец, перед моим затуманенным взором замелькали деревья разбитой артиллерийским огнем рощицы, а впереди показались белые стены усадьбы княгини Задонской.
Наяда проскочила меж голых деревьев во двор усадьбы, а около трупа убитой лошади вдруг прянула в сторону. Я никак не ожидал от нее такого маневра и кулем свалился к широким ступеням имения. Невыносимая боль кольнула меня от плеча по сердцу, и я впал в забытье. Сквозь ватные уши я услышал тревожное ржание Наяды, и вот она уже сама, тяжело поводя боками, нависла надо мной. Кобыла ткнулась мокрыми губами в мое лицо, обдавая горячим и влажным дыханием. Она не понимала, что случилось с ее несгибаемым хозяином, и принюхивалась, обнажая длинные зубы.
Я ухватился за свисающие с нее поводья. Верная кобыла, почувствовав мое усилие, подалась назад.
– Умница моя, Наяда….
Я встал и оперся о ее горячий бок.
– Сейчас, моя хорошая, сейчас…
В кармане галифе я всегда хранил для нее угощение. Шершавым горячим языком она слизнула с моей ладони кусочек колотого сахара, и довольно захрустела.
Однако странно все же, что до сей поры никто не вышел навстречу. Справившись с минутной слабостью, я подобрал с земли фуражку, отряхнул галифе и поднялся по ступеням к дому. Он сиротливо глазел на округу окнами с выбитыми стеклами, и нехорошие предчувствия колыхнулись в моей душе.
Я толкнул от себя правую половинку двери.
Хаос и разруха царили в разграбленном доме. Всюду валялась поломанная мебель. Когда-то богато отделанные стены теперь были испещрены следами от пуль и осколков, отовсюду несло гарью. Но не это вселяло в меня оторопь. Такую тяжесть в душу приносит только один запах. Запах крови.
Я повел непослушной головой, и пустота мертвенным холодом легла мне на сердце – на ступенях лестницы, ведущей в верхние покои, лежала ниц княгиня Задонская, а справа от лестницы лежали в таких же неестественных позах ее домочадцы. Они лежали там, где их настигла смерть. Смерть всегда пахла кровью.
Мне стало совсем худо. Пелена застила глаза. Я ухватился зубами за лоскут кителя, и стиснул
до немоты челюсти.Долго ли пребывал я в этом состоянии – не знаю, только вывело меня из него какое-то странное эхо. Оно словно передразнивало мою стонущую душу.Этот едва внятный стон доносился из-под лестницы, у двери, ведущей в библиотеку.
Придерживая висевшую плетью руку, я бросился туда.
На полу, у сорванной с петель двери, распростерлось тело офицера. Сквозь расстегнутый полковничий китель виднелась окровавленная сорочка на могучей груди.
Полковник повернул голову на мои шаги, облизывая ссохшиеся губы. С заметным усилием он чуть приподнялся, и губы искривились в мучительной улыбке:
– Ты-ы …
В моей голове фейерверком взорвалась шутиха:
– Володя?!
Я кинулся к раненому полковнику:
– Володенька!!! Жив…
Запустив здоровую руку под его тело, я потащил его из-под лестницы в светлое помещение библиотеки. Боль в моей голове вновь приобрела пульсирующий характер, но я переводил дух и дюйм за дюймом тащил его. В конце концов, я подтянул тело полковника на свет и уложил его на сорванную с места ковровую дорожку.
Лицо Владимира осунулось и побледнело. Я со страхом прильнул к его груди. Сердце полковника трепыхалось как мотылек у лампы. Тихо, с неритмичным перестуком.
Жуткая безысходность ударила мне в голову. Я воздел вверх руки и закричал во весь голос:
– Боже!!! Да будь же ты милосерден! Ведь это брат мой! Бра-а-ат!!!
Я с отчаянием смотрел на мертвенно-бледное лицо Володи, на его израненное окровавленное тело и глухо стонал от бессилия чем-либо помочь ему. Но вот бородка на исхудавшем лице Володи шевельнулась.
– Саша… – тихо произнес он и указал мне глазами куда-то в угол:
– Там… подбери их…
– Да, да, Володенька, я все сделаю, говори! Что произошло? Где наши? Где маменька? Говори…
Отдышавшись, и перед каждым словом собираясь силами, Владимир поведал мне вкратце, что произошло. Из его повествования следовало, что он пытался прорваться на север России, в Лапландию, но его группу обложили красные. Он вынужден был вернуться к своим, а затем выехал сюда, в имение княгини. Но здесь он застал мародеров.
Он с трудом прорвался в дом, но из домочадцев к тому времени в живых уже никого не застал. Укрывшись под лестницей, он отстреливался. Шансов остаться в живых у него не было, но мародеры почему-то вдруг заторопились и покинули имение.
Что далее он не помнит. Очнулся, услышав мои шаги.
– Звезда Богородицы… ты должен… забери …она там… поезжай, Сашенька…
Полковник в изнеможении откинул голову и указал себе на грудь. Я сунул руку ему за пазуху и нащупал плотный пакет.
Брат одобрительно кивнул.
Я спрятал пакет на себе, а Володя принялся мне объяснять, но каждое слово давалось ему с неимоверным трудом:
– Сейдозеро… поезжай… там тебя встретят… поляница…
Он прикрыл глаза. Грудь его тяжело вздымалась.
Я почти ничего не понял из того, что он сказал.
– Поляница*… Володя, кто это?
У брата посветлели глаза. Он собрался силами и продекламировал, делая частые паузы:
Гой вы, русы поляницы…
Девы ратны, Волховицы…
Не лютуй ты, злая доля…