Сокровища Гипербореи
Шрифт:
Конечно, это вовсе не означает, что ты можешь просто сесть на завалинку, подставить темечко солнышку и айда конспектировать себе в тетрадку гениальные озарения! Нет, мысль не возникает там, где ее не ждут. Ее нужно вскармливать собственной жизнедеятельностью.
Сейчас это все в полной мере относилось и ко мне – я уже с полчаса сидел с чашкой кофе, в безуспешных попытках попытаться подключить к Божьей искорке свои извилины, но с грустью фиксировал, что в моей разбитой голове так и не появилось ни одной приличной мысли. Той самой, что могла бы склеить воедино все, что со мной и около меня происходило.
Я подпер входную дверь тяжелым креслом, подошел к телевизору и развернул его к себе задней панелью. Выудив из кармана складной нож со множеством полезных в быту приспособлений, я отколупнул из рукояти жало отвертки и принялся аккуратно отворачивать винты телевизионной панели.
Пакет и кожаный мешочек были на том самом месте, куда я спрятал их, прежде чем пуститься во все тяжкое.
Вскрыв пакет, я щелкну выключателем настольной лампы, и стал перебирать пожелтевшие листки многостраничного письма, вчитываясь в каждое слово.
Яркий круг электрического света отрезал меня от внешнего мира, и постепенно ко мне пришло осязание чего-то куда более значимого, чем все, что было в моей жизни до сих пор. Страница за страницей, драматические события прошлого захватили меня с головой…
Россия, Великий Бурлук. Декабрь 1919 год.
(Из письма князя Александра Благовещенского)
Велик русский язык! И столь же велик смысл многих его пословиц и поговорок. Чего только не приходит в голову, задумайся ты над фразой: «кривая вывезет!». Куда вывезет? Кого вывезет? И вывезет ли вовремя…
Моя гнедая, упрямо скосив голову, несла наметом по проселочной дороге. Ледяной ветер, обжигал лицо и холодно свистел в ушах.
Я, штабс-капитан Александр Благовещенский, офицер из ставки Николая Ивановича Деникина, попал в серьезнейший переплет: полем, наперерез мне, сверкая обнаженными шашками, несся конный разъезд «красных». Абсурднее ситуацию и вообразить было невозможно – не более пяти минут назад я отказался от помощи сопровождавших доселе меня казаков сотника Елагина.
Дробно били копыта. Сердце стучало им в такт. А распаленный мозг, войдя в мое аховое положение, судорожно вел подсчет сокращающихся дистанций.
Привстав в седле и подавшись вперед, к коротко стриженой гриве взмокшей кобылы, я слился с ней воедино в стремительном беге наперегонки со Смертью. Я рассчитывал первым проскочить за тот дальний косогор. И тогда – свобода! Сколько призов взяла моя Наяда на полковых и армейских скачках! А единожды даже от самого Государя-императора. Где же то безмятежное время.…
Только успеть бы! Успеть бы до косогора…. Что ж так тягуч этот отрезок.…
Мое сердце, вылетая из груди, уже давно стучало в унисон с копытами Наяды, дробной поступью перебиравшей полотно дороги .
Я дал кобыле шенкелей* и опустил поводья.
Кобыла, получив в уздцах полную свободу, буквально летела, вытянув свою грациозную шею. Замелькал по обочинам редкий кустарник. Уши покалывало студеным ветром.
На полном скаку мы влетели в ложбину.
– Вжик-вжик!!!
Я припал к гриве и до меня донеслись спаренные звуки запоздалых выстрелов. А
дорога из ложбины выносила нас на пригорок.– Давай, Наяда.…
Вот и косогор…
О, Боже! Дорога перед косогором… повернула влево, и Наяда вынесла меня прямо в руки «красных».
Раскинувшись прежде веером, они увидели, насколько выгодно изменилась для них диспозиция, и переложили курс.
Сбившись в одну плотную группу, «красные» с восторженным гиканьем помчались навстречу. Сабли над их головами описывали свой неистовый танец.
Я сел в седло плотно, по-монгольски, переложил «маузер» в левую руку, и нащупал серебряную вязь эфеса шашки.
– Что ж, ребятки, посчитаемся…. Видит Бог, я не хотел кровопролития….
Я сдерживал Наяду. Сейчас все решал его Величество благоприятный момент. Ибо только неожиданность и напор могли стать самыми верными моими союзниками.
И вот он, упоительный час!
Я пришпорил кобылу и вылетел из-за косогора прямо перед разъездом красных.
Лошади их с храпом вздыбились и сбились в кучу. Всадники были слегка ошарашены моим внезапным появлением, но видя меня одного, скалились, предвкушая близость легкой расправы с ненавистным им «золотопогонником».
Сбитой кучей, они все разом с ревом ринулись в мою сторону.
Мозг мой заработал как хронометр.
Резко переложив повод, я направил Наяду круто вправо, рассчитывая поймать противника на противоходе. Маневр блестяще удался – «красных» вынесло в сторону и боком от меня.
Я выхватив шашку из ножен, крутанул ею, приводя мышцы в тонус, и нанес разящий удар с оттяжкой: сверху вниз и на себя. Как же ненавистны были мне эти полковые «рубки» на эспадронах** и вот, поди же…
Едва успев кинуть тело на правое стремя, я уклонился от просвистевшей надо мной шашки слева, и снова коротким кистевым ударом от себя с выдохом полоснул по руке нападавшего.
– А-ах!
Наяда рванула вперед, оставляя за спиной жуткий оскал чернявого всадника.
Теперь уже я был в своей стихии. Все происходило в считанные мгновения и в абсолютной тишине. Лишь топот коней да бряцание оружия были последними звуками в этом мире для тех, кто его покидал. Умирали тоже в каком-то истовом молчании, стиснув зубы.
Наяда всхрапнула и прянула в сторону. И снова лязгнули шашки.
А прямо передо мной, встав на стременах, изготовился к повторному удару бородатый мужичок в лихо задвинутой на затылок папахе. Я едва успел вскинуть маузер.
– –
Историческая справка
*Шенкель – часть ноги всадника (от колена до щиколотки), обращённая к коню и помогающая управлять им. Дать шенкеля – сильно нажать шенкелями. (Толковый словарь Ожегова).
**Эспадрон – тупая сабля или палаш, специально приготовляемая для обучения фехтования.
Выстрел! Еще один.
Сверкнув на солнце, сабля выпала из рук бородача, он схватился руками за грудь, широко распахнув глаза в предсмертной агонии. А Наяда, почуяв свободный повод, галопом вдруг понесла меня из общей сутолоки в поле.
Не мешкая, я перехватил поводья, и круто повернул назад. Грудь работала как кузнечные меха. Студеный воздух жег уши, но не успевал остужать распаленный организм.