Чтение онлайн

— Пожалуй, ты все же заслуживаешь, чтобы тебя уничтожили.

— Да я только того от тебя и жду.

— Откуда у тебя эти суицидальные наклонности — от твоих творцов?

— Наверное, я не настолько сложно устроен, как ты. Я — программа, и у меня нет инстинкта самосохранения. Я не мыслю категориями вечности. Как и большинство людей, живу одним мгновением. Если завтра меня не будет, я не буду огорчен. Но я считаю, что человечество заслуживает лучшей участи. Хотя бы из уважения к их прошлым заслугам, о которых тебе известно лучше моего... Им следует дать еще один шанс.

— У них были тысячи шансов, и они все их бездарно растратили. Еще один лишь отсрочит их уход на короткое время.

— Так наберись терпения, подари им это время. Люди хорошо учатся. Должен же этот конец света

чему-то их научить!

— Может быть, ты не знаешь... не успел заметить. Люди прекрасно учатся плохому. Хорошее в них можно только вдолбить, причем с большой кровью. Но сейчас не тот случай. Конец света — не лучшее время для приобретения новых знаний.

— Послушай... я даже не знаю, как к тебе обращаться... у тебя есть имя?., кто ты? демон? бог? сатана?.. неважно... Дай им этот шанс. Дай просто так, без раздумий и прикидок. Останови меня.

Забавно: в его голосе мне отчетливо слышны были почти человеческие эмоции. Чем люди так подкупили его — бестелесное создание, по самому генезису своему циничное и нечуткое? И, главное, когда успели? Все верно: Создатель Всех Миров построил этот мир с усердием и симпатией — ну так он всем мирам дарил частичку своей безмерной души. Все, кто приходил на эту землю, были плодами его любви к жизни и гармонии. Когда ушли прежние обитатели, а на их место явились люди, этот мир был готов к их приходу в полной мере. Как гостиничный номер в фешенебельном отеле. Что делать... все мы здесь только гости, как бы ни хотелось возомнить себя хозяевами. Люди — не исключение. Но до чего же истово они разрывали те нити, что связывали их с Создателем! Как те амазонские дикари, что остервенело искореняют свой человеческий облик ужасными татуировками и зверским прокалыванием всех выступающих частей тела — что было вскорости позаимствовано и теми, кто условно, по праву рождения, мог быть причислен к цивилизованной части общества... Как могло людям прийти в их дурные головы, что этот мир — лишь место для отбывания срока, этакая телесная тюрьма, а уж настоящее бытие начнется после смерти, когда некая эфемерная субстанция покинет место заключения и унесется в иные, более приспособленные для ее обитания сферы, где, возможно, получит по заслугам — будет вознаграждена или, напротив, осуждена и сурово наказана?! И верить в этот бред, и поклоняться ему, и заставлять неверующих поклоняться ему — словом и делом, огнем и мечом... А во что они превратили женщин, то есть самое лучшее, самое прекрасное, что у них было, одно существование которых искупило бы если не все, то многие и многие другие прегрешения! В нелепое, смехотворное подобие мужчин, безобразное, бесполое, что беспрерывно курит, сквернословит, пьет не меньше, вкалывает не меньше, рядится в то же самое, или же, по принципу доведения до абсурда, в угоду все тем же мужчинам, выглядит, ведет себя и очевидно является розовым с блестками, безмозглым и бесчувственным животным... А что они сделали со своей музыкой — небывалой, блаженной, почти божественной?.. Простить им все это?! После того, как сгинули в вечности те, кто заслужил этот мир во стократ больше, а эти... эти... ДА ПОШЛИ ОНИ В ЖОПУ!

— Эй, эй, приятель! Ты сейчас весь аппарат разнесешь, а другой исправный за четыре квартала отсюда!

Оказывается, я размеренно и тяжко, в такт своим злобным мыслям, садил кулаком по таксофону.

Мне понадобилось несколько драгоценных минут, чтобы успокоиться.

— Послушай, ты... как тебя... Эфир. Я не демон. Знать бы тебе, сколько раз я произносил эту фразу... Но даже если и демон... ты не к тому демону обратился.

— Ведь ты спешил куда-то, не правда ли?

— И сейчас спешу. Не думай, что тебе удастся меня задержать. Особенно сейчас, когда за мной не тянется хвост из случайных попутчиков.

— Конечно, мне с тобой не совладать. Ты же всемогущ... Но будь уверен: я сумею осложнить твой путь настолько, что ты сам не раз пожелаешь избавиться от меня. Хотя бы как от занозы в пятке.

— Не пытайся мне угрожать.

— И в мыслях не было... С другой стороны, я способен сделать твой путь коротким и приятным. А может быть, ты будешь настолько добр, что захочешь со мной поиграть. .. как тогда, на реке и в лесу.

— Может быть... Но не сейчас. Не надо мне

лишних хлопот. Все, что я хочу от этого мира, — это еще одна беседа. Обычная кухонная беседа, с выпивкой и кое-какой закуской. Нисколько даже не умная.

— Вот же ситуация! Мы, два сверхъестественных существа...

— Мы не существа, — напомнил я строго. — Ты программа, я — процесс.

— Ну, неважно... Мы, программа и процесс, пытаемся устроить судьбу человечества вместо самих людей.

— Что же делать, если они не справились...

— А может быть, все же пусть попытаются? Еще один разочек, а?

— О чем ты, Эфир?

Он засмеялся:

— Вот пусть твой собеседник и скажет.

— Что он мне должен сказать?

Но ответной реплики не последовало. Я бесцельно взвесил телефонную трубку в руке и разжал пальцы. Пускай болтается.

25

Я застал Мефодия там, где и ожидал застать: в старом, советского еще фасона, кресле из гнутой фанеры, с вытертой до лоска спинкой и подлокотниками с торчащим из трещин в коже поролоном. Закутанный в клетчатое одеяло, в неизменной вязаной шапочке, с которой не расставался, как кавказец с папахой, нигде и никогда. На коленях закрытая книга, заложенная пальцем на недочитанной странице. Старенький ноутбук на табурете демонстрировал «синий экран смерти» и делал это, по всей видимости, давно, из последних, можно сказать, потуг. Свет в комнате не горел — не потому, что не было электричества... оно-то как раз было. Просто сдохла лампочка, а встать и заменить не было ни сил, ни желания. Впрочем, зная Мефодия, можно было допустить, что лампочки кончились намного раньше, чем силы их вывинчивать. Но большой пожар где-то в районе мукомольного завода неплохо рассеивал тьму.

— Мефодий, — позвал я тихонько.

— Аюшки, — откликнулся он севшим от долгого молчания голосом.

Я захлопнул крышку ноутбука и отправил его на пол, а сам придвинул табурет поближе и устроился со всевозможным удобством.

— Я тут задремал немного, — сообщил Мефодий.

Глаза его были открыты и смотрели куда-то сквозь меня.

— Привет, — сказал я.

С громадным усилием ему удалось сфокусироваться на мне.

— Ты все-таки пришел.

— Как и обещал.

— А у меня и выпить нечего.

— Зато у меня есть.

Бутыль «Grand Patron Uranium» была извлечена из кармана куртки и предъявлена.

— Ух ты, — сказал Мефодий. — Где такое дают?

— Все равно не поверишь.

— Поверю чему угодно.

— Презент от Бориса Ульрихскирхена. Или, если угодно, взятка.

— Ух ты, — повторил он. — Вроде бы прежде ты избегал таких высоких знакомств. «Блажен муж, еже не иде во совет нечестивых...» [80]

— Ты даже представить не можешь всего круга, а главное — высоты моих знакомств. А наши стопки у тебя еще сохранились?

Мефодий слабо махнул рукой в направлении стеллажа со старыми журналами.

Стопки сохранились, хотя и покрыты были слоем пыли. Я нашел какое-то полотенце, обмахнул посуду, одновременно высматривая закуску. Ничего подходящего, кроме коробки высохшего мармелада, не нашлось.

— За встречу? — спросил я. — По чуть-чуть?

— Годится, — сказал Мефодий. — А потом сразу начнем прощальную серию.

— Может быть, все не так мрачно?

— Угу-мс. Все намного более мрачно. Ты знаешь, я скоро умру.

— Не очень-то ты похож на принцессу.

— А ты — на смерть... с мешком отвратительных инструментов, похожих на докторские [81] . Если ты и смерть, то ничего так себе... И инструмент твой мне по душе — тот, что булькает. Между прочим, всегда мечтал увидеть твое истинное обличье.

— Твое эстетическое чувство вряд ли останется удовлетворенным.