Чтение онлайн

Рассказывал Манферд истории про своего бога, больше похожие на кощуны. Про учеников его рассказывал и тех, кто пошли за ним. Там было столько горя, страха и страданий, но в конце всем даровал бог свою милость и забирал в дивный сад, где всегда светит солнце и нет зла. Слушала бы и слушала его, сидя на лавке и чувствуя горячее мужское дыхание на виске.

Ах, глупая баба! Переслава вскочила, сдернула мешочек и уже хотела швырнуть в печь, да вспомнила, что там же и первая спряденная ею нить, которую мать всегда бережет, а как приходит время отдает дочери, когда та замуж выходит, чтоб оберегала от злых чар. Наверное, боги прогневались на нее, им-то все известно, ведь не только по делам они судят, но и по мыслям. А мысли у Переславы нынче черные,

такие что и самой страшно. Слезы текли из глаз, заливая лицо, аж дышать трудно.

В сенях послышался шум, потом дверь отворилась, и вошел отец, за ним еще кто-то. Сквозь пелену Переслава увидела невысокую фигурку.

– Тетя Переслава, что с Зорькой?

Рада бросилась к лежанке, Переслава вскочила, загораживая дочь, зашипела дикой кошкой:

– Прочь! Уйди, навье отродье!

Выскочила Виташа, обняла Переславу, оттащила. Рада бросилась к Зоре, присела рядом, потрогала за плечо.

– Зорь, ты чего? Вставай-ка!

Зоря открыла глаз и правда села - резко, как от испуга. Увидела Раду, бросилась ей на шею.

– Радка! Вернулась! Я думала, ты меня бросить решила, хотела за тобой уйти.

– Вот глупая, - засмеялась Рада.
– Я в лесу ночевала, вымокла вся, но ничего, не пропала.

Виташа, которая отвела Переславу в дальний угол, смотрела, как болтают девочки, словно и не лежала одна только что при смерти, а вторая не из лесу вернулась, а из гостей с пирогами. Переслава сидела бледная, кулаки сжаты, губы стянуты в тонкую ниточку.

– Видишь, сестра, что творится, - произнесла она тихо, - присосалась пиявка, чуть жизни кровиночку мою не лишила. Ничего, найду управу.

Ничего не ответила Виташа, нечего ей было сказать. За дочь сестра боится, это понятно, но что ненависть ей глаза застит, это она тоже понимала. Может, девочка эта, Рада, не беда Зорькина, а наоборот, спасение?

Через два дня собрались ехать обратно в Кологрив, как Дубояр не уговаривал - ведь на праздники приехали, но Переслава не отвечала, глаза ее были обращены куда-то внутрь себя, к чему-то она словно прислушивалась и на все увещевания вроде и соглашалась, но вещи меж тем собирала. Зоря совсем поправилась, от лихорадки не осталось и следа, и все заставляла Раду рассказывать, как она по лесу бродила и как ночью одна не забоялась.

– Я бы со страху померла, - вскрикивала она, слушая, как Рада с горящими глазами говорила, как чуть в болото не забрела, как кончился лес светлый и начался лес темный мокрый, полный бурелома.

– Ничего, я ж к лесу привычная, - пожимала Рада плечами.

– А как же ты на дерево забралась?
– спрашивал кто-то из многочисленной Дубояровой родни, вечером набившаяся в избу. Всем хотелось послушать рассказ той, что забрела в Темный лес и вышла оттуда. Сама! Чудеса, да и только.

– Ой, не знаю, - вздыхала Рада.
– Не помню. Увидела дерево с толстой веткой, прыгала, прыгала и допрыгнула, потом так вот подтянулась и залезла.

– А как бы свалилась во сне?

– Так я пояском привязалась, - Рада дергала за концы своего узорчатого пояса.
– Да там не особо и спать хотелось. Холодно дюже было. Мокренько. Ветка скользкая, того и гляди съедешь, до самого ствола долезла, обхватила его, так и сидела.

Рассказывая, Рада ничуть не кривила душой, ей действительно довелось однажды просидеть на дереве полдня. Еще когда жили в Лосинках. Правда, на ветку ее закинул отец. Надо было ему проверить дальние ловушки, Рада же ногу о пенек зашибла, стала прихрамывать, вот он ее и посадил, чтоб сидела и ждала в безопасности. То, что событие было три года назад, а не вчера, ее не смущало. Рассказывая, она как бы и сама верила, что так все и было. Леденица, землянка, Бронь-гора и, тем более, Забыть-река отошли и таяли в памяти туманной дымкой, что вывела ее из землянки и повела за собой. Отошли, но не отпустили. Как сон, который вроде и растаял, но нес в себе нечто важное, что и забыть нельзя, и вспоминать страшно.

Со времени возвращения от Леденицы

Рада чувствовала себя очень странно, словно какая-то ее часть осталась там, и даже не в землянке ведуньи, а на Бронь-горе. Вот сидит она смеется, веселит Зорьку рассказами, как по лесу бродила, а сама мысленно с Леденицей беседует, расспрашивает обо всем, только ответов не получает. Или получает да не те, что нужны. Еще сильно пугала тетка Переслава, она и раньше-то смотрела недобро, а теперь от нее так и сквозило ледяным холодом, таким, что Рада мерзла, если Зорькина мать в одном месте с ней находилась. Страх пришлось заменять смехом, дерзким, безудержным. Она сыпала шутками, подначивала Зорьку, щекотала.

Виташа лишь головой качала, но не Рада ее беспокоила, а сестра. Что-то с ней такое случилось, и не сейчас, давно еще. Только что? Пыталась поговорить, вызвать на душевный разговор - не вышло. Переслава лишь улыбалась холодно и опускала глаза, пряча темный огонь в глубине.

Лодку подготовили, поклажу сгрузили, гости отчалили. Обратный путь оказался легче: по течению, да парус поставили. Не успели оглянуться, как показались крепкие стены Кологрива, снующие по реке лодьи и струги, хлопающий на ветру парус заглушил людской гомон со стороны Гостиного двора. От пристани отчалил алеманский шнек** и направился вниз по течению к Ладогарду. Переславе показалось, что она разглядела на нем высокую фигуру в черном одеянии. Манфред говорил, что собирается ехать на Готланд, к своим собратьям по вере. Она почувствовала облегчение, пусть едет, не будет больше смущать ее речами и взглядами, сулившими запретное.

_______________________________________

*Полный круг лет - 16 лет, (у славян был 16-летний годовой цикл)

**Шнек - гребное-парусное судно

Еще до восхода солнца, когда на небе едва взошла утренняя звезда Зарница*, Рада вышла во двор, прошла к тыну, отворила узкую калитку на задней стороне двора и скользнула на улицу. За плечами у нее висели мешок на лямках и лук с тулом, обернутые мешковиной. Ни одна дворовая собака не взлаяла ей вслед, так осторожны и бесшумны были ее шаги.

К рассвету она добежала до кромки леса и нырнула в заросли у большого замшелого камня. Быстро скинув верхнюю рубаху, осталась в нижней, короткой, и суконных портах, надетых под низ. Платок заменила валяной круглой шапкой, нижний край которой доходил до плеч. Косу старательно спрятала под полукафтан, совсем простой, крашеный в зеленый цвет, и почти выцветший. Снятую одежду сунула в мешок и подпихнула в углубление под камнем, размотала мешковину, повесила за спину лук, а тул со стрелами и ножны, из которых торчала рукоять охотничьего ножа, - на поясной ремень.

Птицы уже проснулись, вовсю подавали голоса, шелестели ветками, где-то каркнул ворон. Рада потопталась на земле, проверяя не трет ли обувь, хорошо ли прилажены вещи, и направилась вглубь леса, ловко проходя между стволами, не наступая на хрусткие сучья.

Это были последние дни перед русальей неделей, потом на охоту долго не попасть. Начнутся праздничные Купальские костры, хороводы и прочее веселье. Наступило ее шестнадцатое лето, а родилась она, как уверял отец, в месяце сечене**. Венрад, который раньше охотно брал ее с собой на охоту, теперь отказывал, говорил, что хватит по лесам бегать, пора думать о девичьем: приданом, парнях и сватах. Рада только фыркала, но не перечить ума хватало. Отец все равно дома редко бывал, все на реке, да с обозами. В прошлом годе с ушкуйниками на Хлынов ходил, товар сбывать, а после стал задумчив. Нравилась ему вольная ушкуйная жизнь. Те ходили в походы на все стороны, находили новые земли, видели многое чего простому человеку не дано. Так бы и прибился к ватаге, тем более что с его умениями приняли бы с радостью, одно мешало: дочь не на кого оставить. А вот выдаст замуж и станет вольным, иди куда хочешь.