Сестра моя
Шрифт:
– А девка порченная, - жаловалась Переслава.
– Ты в глаза-то ей погляди - чистый подменыш. У кого такие глаза бывают? Зеленые, как у нечисти лесной. Она и с духами разговаривает, как вот мы с тобой. И воет. Аж мурашки по коже. Говорила я Боягорду, а он, как зачарованный, в рот братцу глядит, а девочку чуть не на руках носит.
Много чего рассказывала Переслава, Виташа слушала не перебивая. Потом взяла сестру за руку, заглянула в глаза.
– Ты это только мне говоришь или там у себя тоже речи такие ведешь? Боишься, что муж тебя и Зорьку наследством обделит?
Переслава отшатнулась. Вот как сестрица ее слова приняла?
– Да ты не шугайся, - Виташа стиснула ее руку.
– Cама подумай, если такие слухи про нее пойдут, так и замуж
– Упаси чуры, - помотала Переслава головой. Права сестрица, она и сама об этом думала, но ничего не могла поделать. Как видела Раду, так и вскипало в ней что-то такое темное, опасное, чему она и сама не была хозяйка.
– Что же мне делать? Что, сестрица? Научи. Ты ж всегда самая умная из нас была.
– Ничего, вот я на нее завтра погляжу, - пообещала Виташа.
– Завтра на заре за грибами пойдем. Перун нам дождичек грибной послал. У нас девки прям у кромки леса уж находили. А не будет грибов, так земляники наберем. Ты же помнишь, какая она у нас духмяная?
– Виташа глянула в окно и встала.
– Пойду детей в дом загоню, совсем стемнело. Как твоя Зоря, на полати уляжется? Не будет губу воротить? Ничего, скоро Добряту с Нивянкой в новый дом отселят, тут просторнее станет.
Устроив детей, взрослые тоже принялись укладываться. Переславе постелили на большой скрытке в бабьем углу за загородкой. Родители спали в отдельном чуланчике, у Нивянки с мужем была отдельная клеть на летнее время. Дети, уложенные на полати, уже спали, слышалось только посапывание, никто не мешал сестрам шептаться.
– Может, тебе на Бронь-гору сходить, чуров попросить о ребеночке?
– Да ты что! Я такого страху в прошлый раз натерпелась, что до сих пор дрожу, как вспомню. А кто там сейчас?
– Там Леденица. Помнишь ее? Из Забродичей.
Переслава наморщилась, вспоминая. Была в Забродах вдовица, вроде как у нее вся семья сгинула при набеге лихих людей, она сама чудом спаслась, убежав в болото, откуда лишь через сутки смогла выбраться. Как она там не утопла, она и сама не знала. Хоть и было ей тогда лет двадцать или чуть более, замуж второй раз она не пошла, неволить же ее никто не мог, раз старших над ней не стало. Тогда ее приставили к волхве Беряше на Бронь-горе. Когда же волхва ушла к дедам, никто даже не сомневался, что ее место займет Леденица, которой Беряша передала все знания.
Переславу даже сейчас пробирала дрожь, когда она вспоминала о ночи проведенной в землянке у подножия Бронь-горы. Беряша велела ей варить кашу и прибрать в доме, сама же ушла. Хорошо хоть Переслава, которой было тогда двенадцать, догадалась закрыть засов. Всю ночь в дверь ломились и на разные голоса упрашивали впустить. Мать, отец, сестра, младший братик будто бы все сбежались в лес и молили кто о помощи, а кто обещал одарить сокровищем небывалым, один дух голосом отца грозил наказанием. Переслава удивлялась, как она не поседела, что та Беряша. А ведь еще и задания волхвы надо было выполнить, а не то поневы не видать, это ж стыд такой!
Слава чурам, свою дочь она от такой участи избавит. В Кологриве волхва придет к тебе прямо домой, посмотрит на пряжу, на пояски, поест каши, блинов отведает, да и скажет: «Ай, выросла девка всем родам на зависть, богам на радость, родителям на утешение». После чего предложит вскочить в поневу. Девочка, пока еще не девушка, покочевряжется для начала, мол, хочу-не хочу, не поняла еще, а потом, конечно, впрыгнет. И никаких ужасов с избушками и навьими духами. Вот отец Манфред рассказывал, как у них там в девушки посвящают. Приходит девица в красивом платье, над ней молитву прочтут и дадут вина испробовать. Потом дома праздник устроят.
Переслава закрыла глаза и накрылась покрывалом с головой. Не хотела вспоминать, не хотела, а вспомнилось. Не только поневу ей Беряша дала, но и кое-что про судьбу ее сказала. Тогда радость от выдержанного испытания затмила важность пророчества, но с годами все
чаще и чаще вспоминались слова волхвы, тогда бессмысленные, сейчас же приобретающие смысл зловещий: «Из леса горе твое придет…»Несмотря на усталость Раде не спалось. Не привыкшая к тесноте, она лежала и всматривалась в низкий потолок. Ее глаза хорошо видели в темноте, и она изучала рассохшиеся доски с кружками сучков и трещинами. Слева мерно дышала Зоря, справа посапывали трое или четверо из ее сестричек. Далее рядком, как беличьи шкурки - голова к голове, хвостик к хвостику - лежали мальчики от пяти до десяти лет. Весь вечер они бегали сначала по улице, играя в кошки-мышки, потом во дворе, сшибая длинными палками выставленные разными фигурами чурбачки-рюхи. В Кологриве Рада порой видела, как на площади этой игрой забавлялись парни, разбившись на две ватаги, а девки и прочий люд стояли кругом, подбадривая каждый своих.
Возбуждение от игры и разных впечатлений этого длинного дня все еще не отпускало. Стоило закрыть глаза, как под веками начинала мелькать река и зеленая стена кустов и деревьев по берегам, слышался скрип уключин. Сначала шли на веслах, потом Ослябя поднял голову и будто к чему-то принюхался.
– Удача. Ветер попутный. Суши весла.
Боягордов отрок Лотоня, поднял со дна гладковыструганную мачту. Приладил к ней поперечину. Рада, зачарованно смотревшая в воду на мелькавших в глубине рыб, очнулась, когда квадратный парус звучно хлопнул на ветру, выгнулся, и лодку сразу потащило вперед. Теперь зелень по берегами проносилась гораздо быстрее. Рада с Зорей легли на борт лодки, опустили руки, прохладная вода приятно скользила по коже. С носа лодки доносились окрики Переславы, которая боялась, что Зоренька свалится за борт. Рада вздохнула. Если бы за борт упала она, тетя Переслава, наверное, и не заметила.
В новой кологривской жизни многое Раде нравилось. Многое. Если бы не долгие отлучки отца и не тетя Переслава. Зорькина мать на нее никогда не ругалась, а если сердилась, то выговаривала всегда спокойно, но с ледяным лицом. Лучше бы уж кричала или даже шлепнула по спине чем-нибудь тяжелым. Вон как Умила иногда шлепала их по рукам, когда они тянулись к еще неостывшим пирожкам. Не больно и не обидно, но доходчиво.
Завтра обещали поход в лес. Только поэтому Рада согласилась отправиться к родичам тетки Переславы, а не из-за того, что Зорька топала ногами и кричала, что раздружится с ней навек. Зорька всегда так делала, если что было не по ней. Лес... Уже три года с тех пор, как Венрад стал водить купеческие обозы, на охоту они выбирались не часто. Рада скучала и по отцу, и по лесу. А еще по волчице. Почему-то она давно не приходила к ней. Отец, с которым она поделилась снами, сказал, что это потому, что Рада уже выросла. И сны у нее теперь будут другие.
– Какие?
– Ну, узнаешь, - улыбнулся Венрад так, что ей показалось, что известие о том, что серая волчица больше не снится дочери, обрадовало его.
Но Рада тосковала. Раньше волчица приходила и лизала ее в щеку, потом бегали по лугу, кувыркались в траве. Рада пряталась, волчица искала, потом менялись. Отыскать волчицу среди густых зарослей Раде было трудно, но она училась. По запаху, по дуновению ветра, по колыханию листьев. И вот теперь ее серая сестричка перестала приходить. Наверное, потому что ей не проникнуть в город. Слишком много людей, много шума.
Возня в избе заставила Раду встрепенуться, а ведь она почти заснула. В темноте кто-то произнес ее имя. По звукам стало понятно, что в избу вернулась тетка Переслава и кто-то из ее родичей. Женщины, стараясь не шуметь, укладывались внизу, под полатями, и шептались. Рада снова услышала свое имя, а также еще какие-то имена. Одно слово заставило ее замереть. Бронь-гора. Рада задумалась. Бронь-гора. Слово отозвалось в груди чем-то колким, узнаваемым. Но она точно знала, что никогда раньше не слышала это название. «Бронь-гора...
– произнесла она мысленно, - Бронь-гора...» Сон, наконец-то, сморил ее, она подложила под щеку ладошку и уплыла в голубое марево.