Чтение онлайн

Вернувшись в Дашкесанлы, Кеса залег на грязном паласе и напряженно раздумывал, рассказать ли кому-нибудь о том, как Субханвердизаде хищным волком набросился на девушку. Но кому сказать? Кто поверит? Пожалуй, только Мадат... Мечты Кесы о высоком посте улетучились, смешались с туманами, окутавшими вершины снежных гор. "К черту, к дьяволу тебя, братец!" - открещивался теперь удрученный Кеса. Если он не станет директором обувной фабрики, на худой конец заведующим сапожной артелью, то зачем ему впутываться в эту мерзкую историю?

Кеса сказал себе: "Стараться, так мигом продерешь чарыки! Зачем подвергать себя новым треволнениям?"

Он

приник ухом к земле: послушаем, чьи копыта загремят в отдалении?

У родника, заливавшегося искрометной песенкой на песчаном склоне у околицы, столпились женщины, с жаром судачили о разных разностях, пылко обменивались нехитрыми деревенскими новостями.

Внезапно они на миг притихли - увидели на дороге запыхавшегося, усталого Тель-Аскера.

– Послушай, кто это к нам идет? Кудрявый парень!

– Ив самом деле, какой кудрявчик!
– затараторили женщины.

– Да ты уже влюбилась в его кудри, ай, Дильбар?

– Как тебе не стыдно, Шахпери, перестань!..
– смутилась розовощекая молодуха.

– Подумаешь! Будто у нас в ауле своих парней мало!

– А все-таки таких кудрявых нету.

Тель-Аскера донимала смертельная жажда, и он, поприветствовав красоток, попросил, облизав запекшиеся губы:

– Баджи, ради бога, кружку воды!

Ему без слов протянули кружку сладкой, словно на меду настоянной, родниковой воды, такой жгуче-холодной, что заломило зубы. Парень залпом осушил ее, поблагодарил.

– Баджи, скажи, где здесь живет Кеса?

Женщины и девушки возмущенно переглянулись, поджали с неприступным видом губы.

Дородная женщина скрестила руки на пышной груди, окинув парня с ног до головы подозрительным взглядом.

– У нас в ауле живет Шатыр-оглу Кеса, внук Сайбали, а есть еще Кеса, брат Гадима, Гуламали! Юноша сказал с отчаянием:

– Мне нужен курьер Кеса. Афлатун (Афлатун - философ Платон), колокольным звоном сзывающий руководящих деятелей района в учреждения.

– Значит, тебе нужен дворник, шайтан, доносчик, смутьян?
– с отвращением спросила Дильбар.

"Ну, попал в передрягу", - подумал Аскер и промолчал.

Однако парень-то был действительно кудрявый, статный, пригожий, и молодухи сжалились над пришельцем.

– Видишь вон ту развалину?

– Ничего не вижу. Бурьян!..

– Вот в этом бурьяне и стоит златом и бирюзой увенчанный дворец твоего Кесы!
– заливаясь смехом, сказала Дильбар.
– Иди прямо в бурьян и найдешь своего приятеля, если, конечно, не заблудишься!..

Заглянув в хижину, Аскер увидел распростертого ничком на паласе Кесу, слабого, беспомощного, как цыпленок, забившийся в кусты от ястреба.

– Это я, я, Тель, разве не узнаешь? Что с тобою, дорогой Кеса?

Хозяин не откликался.

– Да вода-то у тебя есть, горло так и горит!..

Кряхтя, Кеса повернулся на бок и молча показал в угол.

Гость с трудом нашел под скамейкой глиняный кувшин с отбитыми ручками. Он поднес кувшин к губам, но затхлый тяжелый запах ударил Аскеру в нос.

– Ну, это, брат, ни на что не похоже!
– рассердился юноша.
– Что с тобою? Почему ты вдруг тайно скрылся?

Кеса часто-часто замигал мокрыми ресницами, но и на этот раз не ответил.

– Говорят, твой хозяин переходит в райком, - соврал Аскер, решив хоть этим расшевелить падкого на сплетни Кесу.
– Значит, произойдут большие перемены.

Обычно Кеса жадно перехватывал любую, только что сорвавшуюся с языка

Аскера новость. Теперь он угрюмо сопел, не пошевелился...

– Говорят, что супруг Мелек Манзар, кооператор Бесират Нейматуллаев, переходит на место Гашема!, Кеса и бровью не повел.

– А Дагбашев заменит Алешу Гиясэддинова!..
– Аскер истощил свое воображение.

– А мне-то что!
– вдруг собравшись с силами, сказал Кеса и оттолкнул склонившегося к нему юношу.

– Как это - тебе что!
– Аскер был поражен.
– Если такие перемены, то, значит, перед тобою открывается широкое поприще. Все и вся придет в движение! Не будешь неподвижным камнем, и сбудутся предначертания... Забыл, что ли, поговорку: "Ребенок не заплачет - мать титьку не даст"? Видимо, Гашем-гага теперь выдвинет тебя на приличную должность. А если действительно Худакерема переведут на место Заманова, в "КК", то тебе по праву принадлежит пост заведующего сберкассой.

Гость, сам того не, желая, разбередил кровоточащую рану Кесы.

– Не впутывай ты меня в эти дела, аи, Аскер!
– заорал во все горло Кеса. Прошу, не впутывай!..
– И горькая тоска омрачила его морщинистое лицо.

Тель-Аскер обиделся:

– Из-за тебя проделал такой долгий путь, а ты в собственном доме принимаешь меня как чужака! Да разве так положено встречать гостя? Я уж не говорю о дружбе... Казалось бы, ты вскочишь, поставишь на очаг казан, сваришь плов с цыплятками! Это что же, ответ на хлеб-соль, какие ты вкушал в моем холостяцком доме?

– Нет у меня дома, - твердо сказал Кеса.
– Нет цыплят для плова. Нет друзей. Юноше стало страшно.

– Мен олюм, говоря между нами, да что же произошло? Ты обидчивый какой-то, готов слезы лить по любому пустяку.

– Не трогай меня, Аскер, - Кеса всхлипнул.
– Ведь я тоже человек!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Усталый Годжа-оглу вернулся с участка, но обедать домой не пошел: надо было еще привести в порядок записи трудодней за последние дни.

Председатель был широкоплечий, плотный, с коротко подстриженными седеющими усами, с глубокими морщинами на лбу. Сидел он за письменным столом в неуклюжей позе человека, которому привычнее идти за плугом, запрягать коней, с косой шагать по горному лугу, чем держать в пальцах карандаш.

А дел было много, и все неотложные, - строили мельницу, конюшню, заложили фундамент школы, сенокос был в разгаре, надвигались полевые работы, - всюду нужно было поспеть, за всем уследить... И если самому председателю не заниматься трудоднями, то, как говорится, "заработки взбесятся и сожрут основной капитал".

Годже-оглу хотелось заглядывать и в завтрашний день, не только заниматься повседневными хлопотами. Хоть и зародилась колхозная жизнь в тяготах, в мучениях, лилась кровь и так много было принесено жертв, но теперь ясно, что артельное хозяйство развивается плодотворно. Да, быки пали суровой зимою двадцать девятого года; да, дождливая холодная весна тридцатого года нанесла ущерб урожаю, и все-таки колхоз богател, строился, оплачивал трудодни все щедрее, весомее... Конечно, с некоторыми середняками дело не ладится, и, вероятно, зря их прозвали в районе "жирными крестьянами", чуть ли не записали в кулаки. Годжа-оглу считал, что крепкие мужики-труженики, не нанимавшие батраков, пойдут в колхоз, если разговаривать с ними умело. Но у исполкома в этом вопросе были свои соображения, и спорить с ними Годжа-оглу пока не осмеливался.