Рыцари Эволюции
Шрифт:
Это был не вопрос, и силовики, бледные от унижения куда больше, чем от страха, поволокли себя прочь, не глядя ни на кого.
Чджа задержался, подошёл к Сэту вплотную, оглядел его — разбитые костяшки, накладки на запястьях.
— Ты мог назвать имена, — тихо сказал он, так, чтобы слышал только Сэт. — Их бы наказали. Тебя бы оставили в покое. Почему не назвал?
Сэт пожал плечами, и движение отозвалось болью в рёбрах.
— Кто доносит — того бьют дважды, — сказал он. — Сначала те, на кого донёс, потом все остальные — за то, что доносчик. Я это давно усвоил.
— Хм. — Чджа смотрел на
Он ушёл так же бесшумно, как появился.
Сэт опустился рядом с Токеем, который уже сидел у стены, прижимая ладонь к ушибленному боку, и под его пальцами разливалось мягкое тёплое свечение — Путь Помощи, тихо латающий собственные раны, единственное, что он умел делать сам для себя.
— Ты идиот, — сообщил Токей слабым голосом, но улыбался во весь разбитый рот. — Полный, законченный идиот. Они бы тебя убили.
— Не убили же. — Сэт привалился к стене рядом. Болело всё — рёбра, губа, костяшки, — и всё-таки, странное дело, отпускало что-то, годами державшее его в кулаке. — Так что у тебя с Съенто-Пачином? И с этим… братом, который вылетел?
Токей вздохнул, поморщившись.
— Я же говорю, долгая история. — Он протянул светящуюся ладонь и осторожно коснулся разбитой щеки Сэта, боль тут же отступила, сменившись приятным теплом. — Но раз уж ты ради неё рёбра подставил… расскажу. Только не здесь. И не на пустой желудок.
Столовая корпуса F7 оказалась маленькой и шумной — десятка три фриков за длинными столами, гомон, звон посуды, ничего общего с чинными парадными трапезными, о которых Сэт только слышал. Их с Токеем встретили без расспросов, кто-то молча подвинул поднос, кто-то кивнул разбитому лицу Сэта с пониманием бывалого. Здесь синяки в первый день, похоже, никого не удивляли.
Токей ел жадно, одной рукой, другой всё ещё придерживая бок, и лишь опустошив половину тарелки, заговорил.
— Брат Барга. Тот, что вылетел. — Он понизил голос. — Год назад он со своими зажал в таком же тупике одного нашего, помладше. С Пути Помощи, как я. Забили бы насмерть — и ничего бы им за это не было, кто заступится за фрика. Но мимо шёл Чджа. И не прошёл. — Токей криво усмехнулся. — Ледяной не выносит, когда трое на одного. Раскопал всё до дна, вытащил наружу, и братца Барга с треском выставили из Академии. С тех пор силовики нас, помощников, особенно нежно любят. А меня — отдельно.
— Почему тебя отдельно? — спросил Сэт.
Токей помолчал, гоняя ложкой по тарелке.
— Потому что тот мелкий, которого я потом три недели латал, — он поднял глаза, — был не из нашего корпуса. Он был из клана. Из Съенто-Пачин. Дальняя ветвь, бедная родня, которую свои же стыдятся. Я его выходил, а Джеймс мне этого не простил — что какой-то краснокожий целитель спас то, что его семья считала позором и охотнее похоронила бы. — Токей пожал плечами и снова взялся
за еду. — Вот такая благодарность. Спасёшь клановому жизнь — наживёшь весь клан во враги. Запомни, Сэт — тут всё наоборот.Сэт молча доел. Он думал о том, что Токей единственный за весь этот бесконечный день, кто говорил с ним так, будто им двоим есть что делить на двоих, и врагов, и ужин. В детдоме у него не водилось союзников, только соседи по несчастью, каждый сам за себя, а это было что-то другое, незнакомое, от чего и теплело, и делалось слегка не по себе.
Сэт усмехнулся разбитыми губами. За окном, по ту сторону купола, темнела река Эвала, и первый его день в Академии медленно догорал. Его избили в первый же вечер, как когда-то в детдоме, и всё вышло ровно так, как он и ждал.
И всё-таки кое-что было иначе, чем прежде. Раньше после побоев он оставался один, а теперь рядом сидел человек, что латал его раны и звал ужинать, и где-то наверху профессор с усталыми глазами разглядел в нём задачу, а Ледяной — голову. За один-единственный день Сэт перестал быть невидимым — и, что пугало куда сильнее, кажется, был этому почти рад.
Глава 4
«Скорость обгоняет тело, но не взгляд: взгляд стоит на месте — и потому видит всё».
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли»
Показательные бои в Академии затевали раз в сезон и затевали с размахом, потому что сводилось всё, если отбросить громкие слова про «живую традицию воинского духа», к одному: кланам нужна была сцена, чтобы покрасоваться друг перед другом. Наследники выходили на тренировочную арену, кураторы Путей сидели на возвышении и делали пометки, а матчи между домами оговаривались заранее, тихо, по-родственному, чтобы никто из своих ненароком не оскандалился перед чужими.
Фрикам из F7 на этом празднике крови отводилась роль зрителей с галёрки — приглашённых формально, терпимых фактически. Их Пути не годились для красивых показательных матчей, ну кому интересно глядеть, как помощник латает чужие ссадины или как разумник на три хода вперёд просчитывает скучную, заведомо верную победу. Сэт устроился среди своих, у самого края верхнего яруса, откуда вся арена лежала перед ним как на ладони.
А внизу всё было устроено ради красоты. Песок — белый и тонкий, привозной, не чета той сероватой жиже, по которой Сэт мальчишкой ползал в детдомовском дворе, над ним дрожала, переливаясь, дополненная реальность, дорисовывая то трибуны древнего Колизея, то звёздную бездну, смотря какой антураж заказывали к очередному матчу. Пахло разогретым пласталем и дорогими чужими благовониями, что наплывали волнами из первых рядов.
Сэт впитывал всё это жадно и сам себя за жадность презирал. Быть на виду он терпеть не мог, а при этом полжизни втайне мечтал однажды очутиться там, внизу, на белом песке, и не зрителем, мечта была стыдная, невозможная, и он держал её под замком даже от самого себя, доставал разве что глухими ночами, когда никто не видел, как достают из тайника что-то краденое. Смотрел он на бои иначе, чем все, толпу завораживал блеск, а Сэт давно приучился искать в этом блеске прорехи и за три года перед экраном неплохо наловчился.