Чтение онлайн

– Одних денег для этого недостаточно! – произнес лорд Темпль, который не упускал случая сказать банальность.

– Согласен, но у мистера Дероша прекрасный вкус. Он тонкий знаток. Он с первого же взгляда на картину может обнаружить подделку и по вкусу узнать подлинность вина!

– Вы судите по собственному опыту? – грубовато спросил майор. – Вы, вероятно, предлагали ему на пробу все свои настойки?

– Хотя бы и предлагал! – парировал Фицморис невозмутимо. – Я видел, как он за десять минут истратил двести гиней… самый любезный человек на свете, особенно в сравнении с майором!

Фицморис Троттер был человеком особенным. Красивый, но уже с лысиной, одаренный всеми возможными способностями, он не имел только твердости характера и постоянства и оставался всегда ни

с чем. Он мог быстро нарисовать на бумаге женский силуэт, спеть или саккомпанировать; он играл на всех инструментах, устраивал домашние спектакли, игры, шарады, в молодости был везде желанным гостем. Но все это не увеличивало его доходов. Напротив, от такой праздной жизни, к тому же дорогостоящей, все богатство его уплыло. А кроме этого у него ничего не было. Ему исполнилось сорок. Все его проказы, шутки, забавные песни, все его таланты привели только к тому, что на лице появились морщины, а на голове лысина. Приглашать его стали реже. Иные даже шептались, что становится опасно посещать его часто: он то и дело норовил одолжить денег, предложить невыгодную сделку или напроситься на обед. Люди стали от него отворачиваться.

Вследствие всего этого выгоды клубной жизни оказывались для него еще более ценными. Пока не возникало никаких поводов изгнать его из клуба – этого уникального лондонского учреждения, особенно привлекательного для тех, кто имел тощий кошелек, а жизнь любил вести роскошную.

Стать членом клуба было несколько затруднительно, но если вас приняли – достаточно было ничтожных средств, чтобы продолжать разыгрывать роль богача. Тридцать гиней – первый взнос, а за двенадцать или пятнадцать гиней ежегодно появлялась возможность пользоваться роскошным дворцом, журналами, газетами, книгами, залами для игр, кабинетами для работы и многим другим. Каждый член клуба имел право принимать гостей в специальной зале, получать письма и даже иметь свою отдельную спальню, с постелью, стулом и умывальником. Наконец, в клубе можно было позавтракать за двадцать два су, перекусить за восемнадцать и пообедать за двадцать.

Что касается майора Фэйрли, то и он был не меньшим гурманом, чем его друг Фицморис. У него также были большие потребности и малые средства. Как все английские офицеры, майор побывал в Индии, откуда выбрался с большими затруднениями. О нем ходили нелестные слухи как о несносном человеке. Все заметили, что он постоянно носит с собой карты и всегда готов предложить сыграть, причем ему всегда удивительно везло в игре.

Про майора рассказывали ужасные вещи. Совсем молодым Фэйрли был в Дели, во время восстания сипаев, и отличился страшной жестокостью: говорили, что он собственными руками перевешал множество сипаев. Да и действительно, при виде его круглых неподвижных глаз, худого нервного лица, сухих рук, похожих на когти хищной птицы, и застывшего на губах выражения холодной жестокости можно было ясно представить себе безжалостного судью и победителя, лишенного какого-либо снисхождения; чего же еще было ожидать несчастным бунтовщикам?

– Резюмируя сказанное, – заговорил лорд Темпль, взяв на себя роль председателя, – мы придем к заключению, что если нельзя сказать ничего отрицательного про кандидата и при этом он все-таки не принадлежит к знатному роду, чего мы привыкли требовать от наших членов…

– Да, – живо подхватил маленький лорд Эртон, – лорд Темпль говорит правду. Приглашать его, быть на его обедах – это очень приятно; но открыть ему двери клуба «Мельтон» – это в некотором роде означает ввести его в наши семейства. А кто в нашем клубе согласился бы вступить с ним в родство?

– Бросьте! – расхохотался Фицморис. – Я не знаю ни одной невесты в нашем обществе, которая не согласилась бы сию же минуту стать женой миллионера!

– Фицморис, вы меня удивляете! – произнес лорд Темпль с осуждением.

– Боже мой, он всего лишь сказал вслух то, что каждый из нас думает про себя! – заметил майор.

– Каждый! Говорите только за себя, прошу вас. Я отказываюсь верить, что у наших девиц такие алчные и низкие желания! – с жаром произнес лорд Эртон.

– Хорошо сказано, лорд Эртон! – проговорил лорд Темпль покровительственным

тоном.

– И я прибавлю, – продолжал маленький человек, сознавая за собой победу, – что ни в коем случае мы не должны потакать подобным алчным желаниям. Что удивительного в этом иностранце, кроме легкости, с какой он разбрасывает пригоршнями золото? Разве эта легкость растраты не есть дурной признак? Истинный джентльмен бережет свое богатство…

– Есть доля правды в том, что вы говорите, мой друг, – перебил его лорд Темпль назидательным тоном, – но ни в чем не стоит доходить до крайности (маленького лорда считали скрягой; проведя юность в бедности, он имел привычку беречь деньги), – есть середина между пустой расточительностью и мелочной бережливостью. Люди нашего круга воспитаны в роскоши и должны жить широко…

– Я пошел! – проворчал Фицморис, нетерпеливо вставая. – Теперь они всю ночь будут талдычить про «наш круг». Фэйрли, не хотите ли сыграть партию в бильярд?

– Чудак этот Эртон! – сказал майор минуту спустя. – Сколько в нем желчи! А знаете, ведь говорят, что прекрасная Мюриэль Рютвен поклялась стать леди Эртон до конца этого года.

– Она способна этого добиться, маленькая колдунья! Но вы забываете, что он придерживается других взглядов. Ведь он хочет, из подражания своему кумиру, жениться на одной из рода Плантагенетов [6] и постарается улизнуть от Мюриэль Рютвен.

– Этого не случится. Она сильнее его, к тому же подобные простофили всегда позволяют собой вертеть…

Знаменитый рубин был отшлифован. На подушечке из белого бархата, в хрустальном ящике, окруженном стальной решеткой, под охраной трех крепких полицейских – он был выставлен в галерее Сент-Джеймс. Две сотни рассыльных, одетых в одинаковые красные платья и голубые шапки, ходили с утра до вечера по тротуарам Мейн-стрит и Пикадилли, чтобы сообщить публике об этом событии и раздать прохожим рекламные листовки.

«Рубин великого ламы» – такое название синдикат решил присвоить драгоценному камню: эта разновидность рубинов – самая редкая, а потому самая драгоценная, – встречалась только в стране, где жили ламы, то есть в Тибете.

После шлифовки камень весил 907 карат, но оставался, как говорилось в объявлении, «колоссальным рубином, самым прекрасным из всех, какие только видело человечество». За вход на выставку нужно было платить, но толпа все равно теснилась там беспрерывно.

Само собой, Оливье Дерош и его чудесное богатство не переставали быть предметом разговоров в клубе и салонах. Уже в десятый раз об этом говорили у леди Дункан. Последняя даже утверждала, что встретила француза в дверях магазина Купера в тот день, когда он нес туда камень. Леди Дункан жила со своей дочерью Этель и сыном Сириллом в маленьком доме, который они снимали на улице Курсон с апреля до конца июля. Осень и зиму они проводили на водах, на континенте и, если их приглашали, жили в замках богатых родственников или друзей. Поскольку муж леди Дункан, морской офицер, почти всегда отсутствовал, находясь на службе в далеких морях, и не имел больших средств, его жене приходилось вести незавидное для светской дамы существование и бороться с превратностями судьбы.

У нее была карета и большой штат прислуги, по определенным дням она собирала у себя гостей, как того требовали английские обычаи. Но под этим наружным блеском скрывалась бедность. Сирилл, носивший удивительные жилеты и безукоризненные галстуки, не мог сдать никакого экзамена. Этель, одна из первых красавиц на балах, которые она регулярно посещала, – мечтая о новых нарядах, втайне завидовала тем бедным девицам, которые получали еженедельный заработок, добытый тяжелым трудом. И, однако, эту ежеминутную пытку надо было выносить со спокойным лицом; подобно маленьким спартанцам, надо было смеяться, чувствуя уколы.