Чтение онлайн

– Я клоню? – изумился Яшка. – Тут и клонить нечего, я – сламщик законный и есть. Ты спросил – я ответил; слово – оно тоже пенезов стоит! Скок ваш сухой, верный, а только колодняк меня первого пытать будет – я в Слободке верховой, сам сказал [105] .

– И на сколько же ты хочешь нас приговорить? – вставил Витюха.

– На полкуска, – невинно улыбнулся Яшка. – Скромно.

– Ох и скотц же ты, Яшка! – рассмеялся Косматый. – Оно и понятно – ты ведь принцем ходишь: шкефы франтовые, клифт пижонистый, щипчики коны-моны… Лады, уговор! Послезавтра вечером, здесь же. Получишь свои хрусты [106] .

– Тогда всем привет! – взялся за шляпу Яшка. – За квасок-то заплати, Косматый, не мелочись. Толкуют, что мелочные ловчее горят!

На закате Яшка явился на зады дома Чистяковых. Это было не просто – пришлось «подмазать» водкой пьяницу Сидорова, соседа Чистяковых.

Яшка засел за баней. В воздухе звенели комары, стрекотала в траве прочая мелюзга. В предвкушении свидания на душе Аграновича было тепло и трепетно.

Маша появилась неслышно и немного испугала Яшку. Он вскочил ей навстречу, обнял за талию, прижался губами к пунцовой щечке. Была Маша в светлом платьице и пахла парным молоком.

– Папаня прилег с устатку, умаялся за день. Можно поговорить, – улыбаясь, объяснила Маша.

– Иди ко мне, моя карамелечка! – зашептал Яшка, тиская девушку в объятиях.

– Я те покажу карамель! – раздался вдруг грозный голос, и заходящее солнце заслонила огромная тень.

Яшка обернулся и увидел перекошенную от злобы физиономию Силантия Чистякова. В руках папаша возлюбленной держал внушительного вида оглоблю. «Навела Машка, не узекала!» [107] – подумал Агранович. Чистяков размахнулся и хватил оглоблей по спине Яшке. Дубина хрястнула, спина Яшки тут же отозвалась острой болью.

– Получай, тварь похотливая, вот тебе! – приговаривал Силантий Павлович, повторяя удар.

Хрупкий Яша пал на колени, прикрыл голову руками и решил, что пришел его конец. Он посетовал на свою непутевую жизнь, отсутствие рядом верных дружков и лучшего приятеля – «кольта». Силантий Чистяков смачно выполнил третий удар, распластав Яшку по сырой земле, бросил оглоблю и повернулся к дочери:

– Ходи сюда! На колени, сучка, пред родителем.

Маша, присевшая от страха и написавшая в ажурные панталончики, с воем упала в ноги отцу.

– Так-то! Вот тебе! – ворчал Чистяков, дергая дочь за косу. – Бесстыдница, позор семьи.

Насладившись унижением родного дитяти, Силантий Павлович вновь обратился

– Подымись, змей подколодный, да погляди мне в глаза!

Агранович пришел в сознание и поднял голову.

– Язык потерял, иудово племя? – нависая над Яшкой, вопрошал Силантий Павлович. – А ну вставай!

Яшка привстал и попытался сесть, но Чистяков нетерпеливо схватил его за ворот кремовой рубахи и строго спросил:

– Женишься, гад, на опозоренной тобою дочери моей? Отвечай!

– Ж-женю-юсь! – кивнул Яшка и повалился на землю.

– Так-то! – ухмыльнулся Силантий Павлович, оставил Аграновича в покое и крикнул дочери. —

А ты, дрянь, шпарь домой!

Машенька вскочила на ноги и с ревом убежала.

– На Петров день жду сватов, на Покров – свадьба. И не жди приданого! – отрезал Чистяков и зашагал вслед за дочерью.

«Ну, пропал, – корчась на земле и держась за поясницу, думал Яшка. – Женишься теперь на этой дуре, раз слово дал». Кое-как поднявшись на ноги и согнувшись в три погибели, он заковылял к забору Сидорова.

Скрюченного и охающего сына встретил в дверях Абрам Моисеевич.

– Ай, как хорошо! Ой, как славно потрудились над сыном моим добрые люди! – злобно радовался старик Агранович.

– Шли бы вы, папаша… подальше, – кряхтя, отвечал Яшка, падая на стул в передней.

– Мы-то пойдем, Яшенька, непременно пойдем, а вот куда ты придешь? Я разумею, в могилу, не иначе, – хихикнул Абрам Моисеевич. – Поделом, поделом досталось, Яшенька. Дошли мои молитвы, поучила тебя жизнь… Мать! Выйди, погляди на своего любимца!

Мама Белла выскочила из кухни, запричитала, захлопотала вокруг Яшки:

– Что ж это делается? Дитя угробили!.. Подите, Абраша, прочь, прошу вас, не гневите Бога. Сыночек мой, иди ко мне!.. Снимай, дитятко родное, ботиночки, пиджачок… Ай, как замарали, изверги, спину! И рубаху порвали, мерзавцы… Что за жизнь! Убили ребенка, вещей истрепали на сто рублей. Яшенька, обопрись на меня! Пошли, маленький мой, в кроватку.

С помощью матери Яшка переполз в спальню. Абрам Моисеевич продолжал ерничать:

– Ой, мало! Ах, недостаточно! По ребрам бы ему, да поц неуемный оторвать. Славно, ох, славно поработали! И где же такой умный человек нашелся?

Субботним вечером Андрей держал путь к «красноленинским» рабочим баракам на встречу с Ковальчуком. Он раздумывал, чем бы запастись в качестве гостинца почтенному пролетарию. Бутылку водки, «для аппетиту», Андрей прихватил в магазине Красильникова, об остальном же понятие он имел весьма смутное. Так и не надумав ничего определенного, Рябинин достиг восемнадцатого барака.

Поднявшись по скрипучей, но чистой лестнице на второй этаж, Андрей нашел девятую квартиру и негромко постучал. Дверь отворила пожилая симпатичная женщина.

– Вы, случаем, не товарищ Рябинин? Проходите, мы ждем, прошу вас, – ее живые глаза светились радушием.

Она была сухонькая, скромно, но прилично одетая в темное платье и голубой передник.

Из кухни послышался раскатистый голос Ковальчука:

– Проходи сюда, Андрей Николаич!

Рябинин прошел в просторную и светлую кухню.

– Вечер добрый, Егор Васильевич! Шикарно вы живете – своя кухня, – приветствовал Ковальчука Андрей, выставляя на стол водку.

– А как же? У нас свои кухни завсегда были, не то что в коммуналках… Эка! Смотри, Авдотья, товарищ Рябинин горячительного принес! Ладненько, хлопнем по маленькой, – засмеялся Ковальчук. – Знакомьтесь, жена моя, Авдотья Захаровна, а это – Андрей Николаевич, мой цеховой начальник.

Андрей поклонился хозяйке.

– Присаживайся, товарищ Рябинин, – Ковальчук указал на табурет.