Чтение онлайн

– Ничего, что я утащила тебя с фуршета? – спросила Полина, когда они вышли на улицу. – Я, признаться, недолюбливаю вечеринки творческих людей.

– Отчего же? – бодро отозвался Андрей (он старался настроить себя на веселый лад).

– Они все однообразно самовлюбленные, – сморщила носик Полина.

– Вечеринки?

– Да нет, творческие личности. Извини, я, наверное, не в настроении.

Несколько минут они шли молча. Рябинин думал, как снять неловкость и обойти волнующую тему. Полина набиралась решимости, понимая, что начало разговора должно быть за ней. Наконец она остановилась и, повернувшись к Андрею, спросила, глядя

ему прямо в глаза:

– Ну что же ты молчишь? Слышал ведь, как назвала меня Наташа. Я заметила, что тебе было трудно скрыть изменившееся настроение, не увиливай. Скажи, что я скрыла от тебя правду, солгала, что я дурная, ну скажи! – Она ловила малейшее движение его лица.

«Быть может, я пошлый эгоист, но она сейчас так очаровательна!» – невольно подумал Андрей. Он мягко улыбнулся, и Полина заметила в его взгляде теплое лукавство.

– Ты просто маленькая обманщица, Полиночка, – проговорил он. – Поверь, мне все равно, кто твой отец. Мне важна ты. И больше никто.

Андрей приблизил свои губы к губам Полины и поцеловал. Она застыла в недоумении, не зная, чем ответить на подобное нахальство, только прикрыла глаза и улыбнулась.

– Не хулиганьте на проспекте, гражданин, – прошептала Полина. – Давай прогуляемся.

Тревоги и переживания были забыты. Они шли по улице и вспоминали премьеру.

– Натали чересчур категорична в оценках Меллера. Что ни говори, а он, как показала картина, лучший кинематографист города, – размышляла Полина.

– Отчего же Наталья недолюбливает Меллера?

– Ну теперь, когда я узнала, что Меллер и Суглинский – одно лицо… могу сказать, что из-за работы с актерами.

– Выходит, неудачи Наума в театре связаны с конфликтами в труппе?

– Ага. Хотя в Новом театре и много молодых самодеятельных актеров, но костяк все же составляют профессионалы, а с ними неопытному режиссеру нелегко работать. Тем более пьеса Меллера «Крот» и способ ее постановки были весьма оригинальными! Для съемок же фильмы он собрал никому не известных артистов. Меллер для них – творческая величина. И картина удалась! Типажи колоритные, играют талантливо, с огоньком: суровый командир отряда, кровожадный толстяк, молодой гвардеец. Разве что девчонка слабовата. Кстати, она напоминает эту твою, фабричную… Надежду.

– Так уж мою? Она в «механическом», – возразил Андрей.

Полина засмеялась.

– На «Ленинце» таким красавцам с девчатами-то просто, а? – она легонько толкнула Рябинина в бок.

Он немного смутился, но тут же нашелся:

– Ан, нет, Полюшка, им, видишь, меллеров подавай!

– Надежда что – его девушка? – подняла брови Полина.

– Не ведаю. Впервые увидел ее в подобной компании.

– Такое случается. Один актер по фамилии Вернер в позапрошлом году влюбился в повариху с электростанции, толстенную, как пивная бочка. Мнил себя Кустодиевым, писал с нее картинки при полном, заметь, отсутствии способностей к рисованию. Умора! У любой богемы подобные пристрастия – часть антуража. Навыдумывают своей пассии романтических качеств, ахи-вздохи разные, а народ укатывается со смеху.

– Не скажи! Наша Виракова – девушка небезнадежная интеллектуально. Закончила фабзавуч, собирается на рабфак и читает московские журналы, – парировал Андрей.

– Ха! Ну, тебе видней, – усмехнулась Полина. – Прошу прощения, у вас в семье в детстве была молодая горничная?

– М-м… К чему это ты? – не понял Андрей.

– Да так. А если была – ты с Меллером в одной упряжке, «защитник фабричных»! – В ее глазах бегали черти. – Ладно, смеюсь я, не обижайся.

– Ну разве что…

– Ох и чудные вы создания, мужчины, –

Полина посмотрела на темнеющее небо. – Вы и сами-то подчас себя не понимаете, правда?.. Впрочем, хватит об этом. Завтра утром я поеду на дачу, проведаю маму, повидаюсь с Танюшей Платоновой. За компанию не желаешь?

– Хотелось бы… – вздохнул Андрей, – но мой цех выходит завтра на «сверхурочную» – не успеваем с подготовкой зала к губпартконференции. К вечеру должны завершить столярные работы, а в воскресенье займемся украшением сцены.

– Жаль, я бы познакомила тебя с Таней, – Полина погрустнела. – Мы теперь не скоро увидимся.

– Что так?

– У тебя в выходные «сверхурочная», а у нас в понедельник – праздник пионерии, во вторник вечером – родительское собрание.

– М-да, – покачал головой Андрей. – А мы едем в Вознесенское в середине недели.

– Когда именно?

– Точно не знаю. Самыгин договаривается с местной комсой о сроках.

– Не беда. Вернешься – позвони.

Они помолчали.

– Сильно загружают на работе? – спросила Полина.

– Да как и всех, – пожал плечами Андрей. – Положенные нагрузки не обидны, донимает отсутствие нормальных условий для труда работников. Вот, к примеру, нет у нас в цехе душевых! После работы идут люди домой пыльные да грязные. Задумал я построить в цехе душевые, разработали совместно с конструкторами и главным инженером проект, а денег нет! Директор предложил сходить в завком – у них есть касса взаимопомощи. Решил завтра после работы пойти в гости к Ковальчуку, он – член комитета, серьезный мужик. Посоветуемся.

– Я вижу, ты быстро входишь в дела, – заметила Полина.

– Не знаю, как будет дальше, а пока мне на «Ленинце» нравится. Интересно что-то создавать, тем более для меня, человека, привыкшего к разрушению.

– Мира хочется? – сощурилась Полина.

– Еще как хочется. Еще как!

У каждой улицы есть свои кумиры. Их, как правило, несколько – в зависимости от возрастных категорий поклонников. На вершине уличного Олимпа – некая «тетка Матвевна», особа, умудренная опытом, повидавшая на своем веку такого, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Знает она, на свой лад, буквально все и потому поучает молодежь, приглядывает за детворой и в открытую укоряет неприступных буянов.

Не уступает тетке Матвевне и какой-нибудь «дядька Петрович», человек не менее авторитетный. Он положителен и деловит, «перевидал всех чертей» и знает столько, что, кажется, порой превосходит своей осведомленностью Брокгауза и Эфрона. Ко всему прочему, «Петровичи» хранят кодекс мужской чести, неписаные понятия которого досконально известны, пожалуй, только им самим. Замыкает круг уличных небожителей «каждой собаке знакомый Ванька», эдакий разудалый молодец, разбитная личность, первый парень в шалостях, кулачных побоищах и «по части девок».

Объединяет «олимпийцев» любовь соседей, трепетная, бескорыстная и непоколебимая. Обыкновенно уличные кумиры – легкие и понятные люди. Изъясняются они доступно и мудро, обладают недюжинной выдержкой и глубокими житейскими познаниями.

Там, где гранит Губернской переходил в тучную пыль Еврейской слободки, среди местных «Матвевн» и «Петровичей» (а точнее «Срулевн» и «Соломоновичей») проживал и кумир молодого поколения, как и положено, яркий и бесшабашный, смелый до отчаянности, острый на язык, драчливый и окутанный обязательным ореолом таинственности. Этим кумиром был сын сапожника Яшка Агранович, балбес девятнадцати лет, высокий и худощавый, но проворный и ловкий, словно дикая кошка.