Роковая награда
Шрифт:
Все же не люблю я большевиков, как ни крути (ха, это к вопросу о примирении!). Да к черту классовое примирение! Главное – любовь! С ней мне наплевать на сословные расхождения и на папашу Черногора.
Я, капитан Нелюбин, наследный дворянин по именному повелению Государя императора Петра Алексеевича, готов отказаться ради чувств к Полине от своей ненависти к ее родному классу и жить в этой проклятой стране… Если получится… А что остается?»
Андрей сунул руку в карман, достал портсигар, закурил и в сердцах махнул рукой: «Ерунда, Полина – не помешанное на марксизме существо. Случись,
«Любит ли она меня? Поначалу думал, что куражится да издевается, однако третьего дня, после премьеры Наума, она была благосклонна. Теплится в душе моей робкая надежда, что нравлюсь я ей, а ежели так, значит, сможет и полюбить… Ага, мне направо».
Он повернул на улицу Коминтерна. Подойдя к парадному своего дома, Андрей увидел объявление:
ВНИМАНИЕ! Всем жилтоварищам дома
№ 28! В понедельник, 19 мая, в 17.00 с
остоится общее собрание жильцов.
Домком.
Коммунальное сообщество собралось во дворе за добрых полчаса до назначенного времени. Жильцы спешили занять места у доминошного стола, на котором уже лежали шляпа и кожаный портфель преддомкома Харченко. Всем места, конечно, не хватило, и многие вынесли из квартир стулья и табуреты.
Андрей встал в сторонке и разглядывал соседей. Вдруг его дернули за рукав, он обернулся – перед ним стояла молоденькая смугляночка в пестром сарафане.
– Извиняйте, гражданин! Вы новый жилец из «пятой»? – улыбаясь, спросила девушка. – А я Груня, ваша соседка.
– Да-да, мы встречались в коридоре, – кивнул Андрей.
– Идемте, познакомитесь с нашими, – потянула его за рукав Груня.
Они подошли к доминошному столу.
– Это и есть новый жилец, неуловимый гражданин Рябинин! – представила Андрея соседям Груня.
– Ну-ка, ну-ка, покажитесь! – оживилась немолодая женщина. – Мне о вас Надюшка Виракова сказывала. Хорош, товарищ начальник!
– А вы, как я понимаю, Лукерья? – поклонился Андрей. – Простите, не знаю вашего отчества.
– Пал-лна, – расцвела Лукерья.
– Спасибо, Лукерья Павловна, за чай и заботу.
– Ты когда ж это, Луша, успела молодца-то умаслить? – хохотнула старушка в овчинной душегрейке.
– А вот успела, Прасковья! – расплылась в улыбке Лукерья. – Надюшка, вишь, с Андреем-то Николаичем вместе работают; попросила помочь новенькому посудой да участием.
– Ну, знакомьтесь с нашими! – оборвала их Груня. – Вот супрух мой, Петя… – Она указала на парня лет двадцати пяти. – Дядя Антон, муж Прасковьи Кондратьевны, а это – товарищ Рябинин…
Соседи кланялись и пожимали Андрею руку.
– Вы что ж, Андрей Николаич, и огня не зажигаете, прошмыгнете мышкой, и целыми днями не видно вас и не слышно? – спросила Прасковья Кондратьевна.
– Да все, знаете ли, работа, – развел руками Андрей.
– А я вот на ухо чуткий – как заслышу к полуночи шум в ванной, так и знаю: новый жилец явился, – подал голос дядя Антон.
– Вы нас не стесняйтесь, – рассмеялась Груня. – Спрашивайте,
что надобно. Мы и продуктами поможем, и постирать, если нужно. У нас с Петрушей двое ребятишек, так что стирки полным-полно, и ваши вещички не обременят.Между тем у стола появился Харченко. Постучав гипсовым пресс-папье о столешницу, преддомкома призвал жильцов к тишине.
– Внимание, граждане! Делов у нас немного, давайте-ка побыстрее начнем и скоренько кончим, – строго проговорил Харченко. – Савельева! Угомони своего постреленка; сколько раз повторять, чтобы не носили мальцов на собрания!
– А мне его нынче оставить не с кем. Темка во «вторую» ушел, – крикнула в ответ молодка с грудным ребенком на руках.
Преддомкома оставил ее в покое и приступил к делу:
– На повестке дня, граждане, два вопроса: «Об утверждении сметы на материалы для строительства детской площадки» и «О дисциплине в наших сараях». Как вы помните, вопрос о необходимости строительства площадки для детей мы уже обсуждали в конце апреля. Так вот, у меня в руках смета, составленная техноруком артели «Умелец», гражданином Селезневым. Всех материалов для устройства песочницы, горок, качелей и турников потребуется на восемьдесят шесть рублей семнадцать копеек. Соберем и вкопаем все сооружения мы, граждане, сами, а заплатим, слышите вы меня, только за доски, трубы и краску. Денег у нас в домовой кассе – семнадцать рублей и семнадцать копеек, посему каждой комнате надлежит внести по девяносто пять копеек. Всем ясно? – Харченко внимательно оглядел собрание.
– Понятно, дальше, – замахали руками жильцы.
– А раз ясно, так и внесите деньги в домком до четверга! Следующий вопрос: «О дисциплине в сараях», – преддомкома вздохнул и поманил кого-то пальцем. – Плужников, иди-ка сюда!
К столу неторопливо вышел паренек лет восемнадцати.
– Ну чего еще? – хмуро спросил он.
– Все мы, граждане, знаем Юру Плужникова, – не глядя на паренька, продолжал Харченко, – он хороший слесарь, трезвого поведения, комсомолец. Мать его – женщина уважаемая, солдатка, вдова.
А вот только как купил Юрка себе мотоциклет и поставил в сарае, так и пошли на него жалобы! – преддомкома покачал головой и вытер мокрый лоб клетчатым платком. – М-да, жалобы… Чирков даже в милицию написал, – поднял палец вверх Харченко.
– А че стряслось-то? – пожал плечами Плужников.
– А то и стряслось, что жалуются соседи на бензиновую вонь и грохот, сам знаешь – многие в сараях животных держат.
– Правильно, у меня вот свиньи! – крикнул, подымаясь с места, суровый мужик. – Они от бензину болеют.
– Сядь, Чирков! – махнул на него рукой Харченко. – Потом выскажешься.
Люди зашумели. Пользуясь паузой, Андрей тронул за плечо дядю Антона:
– И много, простите, вы держите в сараях животных?
– А кто как. Куры да кролики, почитай, у всех имеются. Чирков вон поросей разводит. А в голодное-то время и коров держали, да. Куда ж без скотины-то?
Харченко подождал, когда соседи успокоятся, и обратился к Плужникову:
– Видишь, Юрка, сколько жалоб?
– Так ведь машина у меня! – развел руками Плужников. – Она ломается, ее чинить и обкатывать надо.