Путь в рай
Шрифт:
Нужно было сказать что-то ещё, что-то важное.
— Чёрная вода, — просипел он.
— Мы ушли оттуда. Пей, вот отвар.
Амад выпил и уснул.
— Под нами вода, — сказал он в следующий раз. — Много воды. Очень много, но она глубоко, её не видно.
Сарисс кормил его кашицей с молоком. Твёрдой пищи Амад ещё не мог проглотить.
— Да, здесь подземное море. А ты откуда знаешь?
— Видел. Там. — Он махнул рукой, не зная, как обозначить беспамятство.
Он вспомнил тёмную громаду воды, уснувшую в толще земли.
Он хотел рассказать ещё о море цвета
Но он и правда видел…
«Благоуханный скорпион! — вспомнил он чужие слова. — Вот где твоё жало: дрогнул уголок рта — острым пронзает сердце, больно! Вот ресницы спрятали свет твоих глаз — как же стало одиноко!..»
Молчал про зелёно-голубое море.
Зато рассказал о Скале, которую видел, о постройках, о лестницах и зарослях — оказалось, что Сарисс этого так и не увидел — не успел. Но выслушал рассказ машущего руками друга с интересом и, помолчав, произнёс:
— Ты поэт, Амад.
Тот изумился:
— Какой же я поэт? У озанов* слова сладкие, и их много! А у меня мало и… — Он замялся, вспоминая ночь, ручей, безнадёжную луну. — И они горькие.
Сарисс усмехнулся. Видно было, что остался при своём мнении.
Клан Генти — кочевого племени, в котором они оказались, разбил свой лагерь в низине, совсем рядом с покинутым оазисом. Но никто из людей этого соседства не замечал, только слышали непонятный шум, да иногда долетали запахи из пустоты.
Считалось, что это дэвы шутят.
Говорили, что когда-то здесь текла река, но теперь её нет — остался только вади**.
По этому сухому руслу вышел той ночью Сарисс к лагерю с полумёртвым Амадом на руках. Долго цокали языками и дивились кочевники тому, сколько сил у худенького мальчишки, — тащить друга чуть не больше себя. Сильный, как муравей! Дивились и мокрому Амаду: где в пустыне можно наглотаться воды и промокнуть насквозь?
В первый же раз, когда Амад смог встать, он с ужасом увидел над ближайшим холмом зелёные вершины Сада Жизни.
Клан давно бы ушёл подальше отсюда, но болел Амад, болел сын главы рода — вот и оставались на месте. Сарисс лечил обоих и вытащил их из смерти. За сына гордый сухой старик целовал Сариссу руки и подарил шерстяную накидку — безан, светло-серую, тонкую, очень красивую.
Но всё когда-нибудь кончается. Счастливый обряд переименования спасённого сына вождя (который сейчас бегал безымянным) и выздоровевшего Амада решили провести в более благоприятном месте.
В один прекрасный день клан свернул лагерь и, погрузив пожитки на немногочисленных верблюдов, двинулся на восток. Амад издали ещё раз оглянулся. Зелень верхушек была видна как мираж, на месте Скалы высилось некое радужное пятно. Уж не сон ли приснился?
Через три дня неспешного путешествия пришли к маленькому оазису вроде того, где росли три пальмы. Здесь пальм было пять.
К утру следующего дня Джамар («преданный всему хорошему») и Вадрин («принесённый рекой» или «выловленный из воды») начали новую жизнь.
За имя надо было сделать подарок, но имущества
у Амада-Вадрина было всего ничего. Пришлось расстаться с одной из медных монеток. В ней просверлили дырочку, и теперь она стала украшением и досталось единственной женщине клана.Новая жизнь оказалась такой же, как прежняя. Амад набирался сил, и они с Сариссом каждый день уходили на прогулки всё дальше. Искали дрова или какую живность, которую всё равно нечем было убить.
Впрочем, для таких прогулок появилась и ещё одна причина.
Амад открыл для себя поцелуи.
– -------------------------------------------
Примечания :
* озан — поэт-певец
** вади — высохшее русло реки
Глава 16. Рука Амада
Предупреждение:
В главе 16 содержится графическое описание физического сексуального контакта. Для понимания внешнего сюжета глава большого значения не имеет и может быть пропущена. Дана для контраста с одной из последующих глав.
Он открыл для себя поцелуи.
Сперва они целуются по ночам, в темноте. Но потом этого становится мало, Амаду хочется видеть. Они забираются под кусты неподалёку, но куст ракна хитёр: его листики постоянно поворачиваются ребром к солнцу — ни укрытия, ни тени.
Мужчины клана, как и везде, любят друг друга. Женщин мало, а страсти много. Вот и слышит пустыня ночные вздохи, вот и случаются целые истории — ревности, любви, разлуки — среди её сынов. Сердцу не прикажешь.
Но прилюдная любовь под запретом. Агрон Бар-Генти строго следит за этим, и ослушникам грозит изгнание.
Хочешь любви — уединяйся. Они и уединяются. Но любопытные носы лезут во все щели и знают всё обо всех, до мельчайших деталей. Как будто другого занятия нет у мальчишек, как следить за взрослыми!
Скользкие, распалённые, измученные поцелуями — они натыкаются на горящие любопытством чёрные глаза и уходят подальше, туда, куда детям ход запрещён.
Там, за барханами, они наконец утоляют свой голод.
Амад впивается в губы Сарисса, теребит, нащупывает, испытывает своими — ноющими от страсти.
Он хочет знать его рот, как никогда не знал ничего, кроме пустыни. И он изучает. Каждый уголок — отдельно. Ямочку у изгиба, складку губ посередине, выпуклость, под которой чувствуется кровь, впадину под нижней губой, в которой всегда тень. Сарисс терпит, потом стонет, раскрывает рот, и Амад замирает над ним, как коршун, — новые перспективы! Он проникает в рот, как умирающий от жажды — в желанный колодец.
Ему хочется большего, хочется всё, но он пока только вылизывает нёбо, щёки изнутри, нащупывает дорожку в гортань, вытягивая язык до предела — так, что начинает саднить уздечка, но зато открывается горячая упругая гортань!
Амад тискает этот рот, как тискают девку в пьяном угаре, не считаясь с болью, до вспухающих синих волдырей, до измятых, растянутых уголков. Это делает губы Сарисса порочными, доступными. Амад каждый раз лишает их невинности. Ангел падает наземь, в жадные объятия.