Путь в рай
Шрифт:
Стены, которые видел Амад, частью были сложены из тонких, стёршихся от времени кирпичей, частью из каменных обтёсанных блоков, то небольших, то огромных. Местами на них уцелела штукатурка, но чаще — нет, иногда и сама стена обваливалась россыпью камней, но как бы то ни было, стены эти ярус за ярусом громоздились, поднимаясь всё выше и выше. Среди них глаз стал различать лестницы, арочные проходы, балконы, дворики над бездной, дверные проёмы без дверей, провалившиеся крыши. Всё это лепилось к скале, теснилось одно над другим, карабкалось и поднималось вверх.
Целый город, построенный ввысь!
Амад
Всё это различалось не сразу: строенья скрывала и скрадывала буйная растительность. Громадные зелёные купы висели над уступами балконов, травой зарастали стены, проламывались плиты. На террасах росли деревья, каменные блоки устилал мох, по колоннам взбирались вьюны, через провалы тянулись бородатые мосты лишайников. По всей высоте лианы, как напряжённые жилы, рвались, карабкались всё выше и выше, чтобы на новом месте выбросить новые гроздья соцветий.
Потом он различил статуи.
Как оказалось, они были повсюду. Они лежали, стояли, держали что-то в обломанных руках, играли на разбитых инструментах, грозили кому-то рассыпавшимся оружием, затекали плесенью, их медные головы покрывались патиной, иногда полностью погребённые молодой порослью.
Он разглядел огромное каменное ухо, всё остальное лицо скрыла сплошная стена плюща, но ему показалось, что там — улыбка. Человеческая ли? Он не знал.
Деревья с высокими стволами теснились на склонах, прорастали в пустых домах, во двориках, давно не слышавших людского голоса. Между их стволами сквозь листву били мощные солнечные лучи, целые снопы света, в которых курилась дымка, и вверху чем выше, тем больше она насыщалась светом — до нестерпимого блеска, до сияющего божества.
Но что там — глаз бессилен увидеть.
Каждый листик имел значение. Ничто не обвалилось просто так, всё покоилось на чём-то и служило основой для чего-то.
Рай! У подножия неба!
Там можно жить! Туда можно войти! Подняться можно по вон той лестнице, она начинается у корней дерева, совсем низко, потом в глубине террасы — ещё одна, по ней можно выйти на следующий ярус, к тому домику на уступе!
Там лучше всего! Они смогут туда добраться!
Он отступил и оступился. Невиданная гармония исчезла. Не рассыпалась, нет, но всё скрылось. Вот ещё пятно изъеденной временем кладки, вот арка — или это сук наклонившегося дерева? А это — статуя или просто игра теней на валуне? Дольше всех держались лестницы, но и они согласились стать скальной породой, исчерченной трещинами.
Срочно бежать, рассказать Сариссу! Потом привести его сюда. Может быть, вдвоём они увидят больше? Да не забыть бы дорогу!
Глава 14. Танец
И всё-таки сад был огромен. Амад проплутал по дорожкам довольно долго и вышел к дому с совсем другой стороны.
Там раздавалась музыка — мяукающая, тягучая, с внезапными низкими переборами и чётким настойчивым ритмом — чем-то похожая на вчерашний дурман.
Воспоминание о ловушке отрезвило Амада, и он подкрался к веранде скрытно, как настоящий дадаш.
Он увидел веранду с широкими отполированными досками пола, с крышей на толстых кручёных столбах, музыкантов, скрытых за занавеской, и Сарисса, удобно расположившегося на диване в глубине,
недосягаемой для лучей солнца.Поза друга была непривычно расслабленной: он полусидел, лениво развалясь, небрежно спустив одну ногу на пол, и явно наслаждался.
И было чем.
Если Сарисс находился в тени, то рани — в алом и багряном шёлке, в богатом золотом уборе — ярко блистала в лучах солнца.
Она танцевала перед Сариссом, как ожившая статуэтка, обвешанная массивными многорядными ожерельями, золотыми цепочками поясков, спускающихся на самые бёдра, приминающие складки тонких шальвар и ещё лучше обрисовывающие соблазнительные формы.
«Зачем ей столько золота? Тяжеленное же!» — подумал Амад и через секунду получил странный ответ — а вот зачем.
Подчиняясь жёсткому ритму, забила пяточка в доски пола, и те завибрировали ей в такт, будоража сам воздух, медовый свет встряхнул блеск золота и заигравшие блики красных камней, как брызги крови усеявшие прекрасную дэвадаси.
По коврам, подушкам, по лощёному дереву бежали крошечные золотые зайчики, играли, требовали игры, создавая свой собственный призрачный, секундный мир.
Гибкие смуглые руки извивались как змеи, схваченные обручьями. Крошечные колокольчики ножных браслетов позвякивали в такт барабану. Тонкий стан изгибался, будто дэвадаси была травинкой, терзаемой гибельным ветром.
Сверкнули зеркальца ногтей, тонкие пальцы собрались щепотью, натягивая тетиву невидимого лука, густо подведённые глаза торжествующе прищурились: белая цель так беззаботна, так соблазнительно беззащитна!
Последний удар барабана, последний удар пяткой, и, застыв в немыслимой позе, гордая своим мастерством, дэвадаси выпускает стрелу.
Разве сокол не бьёт добычу с лёту? Разве всадник не спускает звенящую тетиву?
«Мой!» И дэвадаси со сладким стоном алой волной припадает к ногам сидящего, склонясь, целует ногу, самый подъём её, оставляя рядом с цепочкой карминовый след — пятно, печать, намёк на рану.
Но кто ранен?
— О, благоуханный! Дивья аравинда*, опьяняющий совершенством! Нет в мире более достойного, чем ты! Повелевай, телом своим послужу я тебе! — Женщина тянется к улыбающемуся мужчине уверенно, как к доступной собственности.
Но улыбка Сарисса грустна. Так улыбаются расшалившемуся ребёнку, и рани натыкается на эту улыбку, словно на стену.
Не уязвлён!
Она отшатывается, беспомощно оседает на пол — чуть нелепо, по-детски: ножки растопырены, одежды — скомканные алые лепестки, на лице обида.
Длинные лучи солнца заливают почти всю веранду. В его густом медовом свете всё застывает.
Замолкают птицы.
Время останавливается.
Амад видит всё как-то слишком близко, так близко, что становится видна странная суть вещей.
Тяжело подрагивает огонёк лала в подвеске, медленно ползёт капля пота в бронзовой ложбинке, круглая маленькая ноздря подсвечена красным…
Лицо Сарисса вдруг кажется медным, с выложенными бирюзой полукружьями надбровий, бесстрастной нестираемой улыбкой.
Но гнев рани оживляет всё, перечёркивая невидимое.
— О безжалостный! Горе мне! Скорпион! Ты из тех, что жалят прежде, чем коснутся!
Медь и бирюза исчезают, и по лицу Сарисса в панике прыгают солнечные зайчики.