Путь отмщения
Шрифт:
Вместо подписи небрежно нацарапана роза.
Я отступаю назад, и весь мир будто накреняется вбок.
Уэйлан здесь, он схватил Джесси. А дневник?.. Он требует принести дневник, а значит, ребята успели его либо спрятать, либо вовремя выбросить. Прежде чем попасть в засаду и превратиться в заложников, они избавились от тетради. Но Роуз думает, что дневник все еще у меня, и если я его не отдам, он повесит Джесси.
Как повесил Билла и па.
Я отворачиваюсь, сгибаюсь пополам, и меня снова рвет, хотя внутри не осталось даже желчи. Держась рукой за живот, я давлюсь сухим кашлем и рвотными позывами.
— Попей.
Поднимаю глаза: надо мной стоит Лил, протягивая флягу с водой. Я беру флягу и делаю несколько глотков. Горло
— Лил, ты должна мне помочь.
— Лилуай, — поправляет она.
— Он схватил Джесси и собирается его убить.
— Меня не волнует судьба Джесси. Видишь, вон там? — Она показывает в дальний конец долины, где та сужается и разделяется на два новых каньона. — Если я поеду налево, то найду родник, за ним болото и тропу, которая ведет на широкую плоскую вершину месы. Там наше стойбище. Я уезжаю.
— Нет, Лил, пожалуйста. Умоляю тебя. Роуз дал мне времени до рассвета. Может, твои люди помогут. Может, вместе мы что-нибудь придумаем.
— Мой народ не станет помогать бледнолицым насиловать Мать-Землю, — резко отвечает она, сверкнув глазами. Впервые слышу, чтобы она говорила с такой страстью. У меня кровь стынет в жилах.
— Ну пожалуйста, Лил. Я тебя умоляю!
— Он вор, он украл у тебя.
— Чтобы помочь семье! Чтобы у Билла, их сестры и ее маленького сына была лучшая жизнь! — Теперь-то мне ясны причины поступка Джесси. — Ты должна понять. Я знаю, что для вашего народа золото ничего не значит, но в нашем мире оно может дать очень многое. Золото означает будущее, безопасность, возможность не оглядываться через плечо каждую минуту, ожидая опасности. Джесси украл дневник не потому, что хотел уязвить меня, а ради доброго дела, ради спасения своей семьи.
— Он точно тебе нравится, — говорит Лил, взбирается на пони и смотрит на меня свысока, как на малое дитя. — Ты запуталась, Кэти, и я ничем не могу тебе помочь. — Она огибает железное дерево и уезжает в долину.
— Лил! — кричу я ей в спину. — Дьявол тебя подери, не бросай меня здесь!
Но она продолжает трусить на приземистом пони, наполовину скрытая кустарником и кактусами, пока на развилке не сворачивает налево и совсем не исчезает из виду.
Я смотрю на осла, на Билла, на записку у себя в руке.
А потом, не придумав ничего лучшего, разражаюсь слезами.
Я позволяю себе пореветь, пока считаю до десяти, потом прекращаю. Насухо вытираю щеки. Поднимаюсь на ноги.
Расстегиваю и выдергиваю из петель штанов ремень Билла с кобурой, ворочая худое тело младшего Колтона, и убираю в вещевой мешок на спине ослика. Потом проверяю карманы покойника: там ничего нет, кроме пакета с жевательным табаком. Платок у Билла на шее пропитался кровью, из-за пятен не видно узора с восточными огурцами. Не знаю зачем, но его я тоже забираю.
Земля жесткая, как камень, да и лопаты нет, поэтому я развожу костер. Закрываю Биллу глаза и перекатываю его тело в огонь.
Потом читаю вслух те строки псалма, которые удается разобрать под посланием Роуза: «Блажен муж, который не идет на совет нечестивых… Будет он как древо, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое»6.
Я бросаю записку в огонь и сглатываю ком в горле.
— Ты мне нравился, Билл, — говорю я. — Мне жаль, что наши последние беседы были не слишком приятны. Ты заслуживал лучшей участи.
Я не остаюсь дожидаться, пока его тело сгорит. Не могу этого вынести.
Пешком я ухожу в долину, и меня преследует вонь паленых волос.
Пока тропа еще не раздвоилась, я иду по ровной, плавно повышающейся к холму местности. Надвигаются сумерки, от вершин каньона тянутся длинные тени.
Игольный каньон разделяется надвое на дальнем
краю равнины: между двумя новыми тропами вырастает скалистый гребень. Левое ущелье — куда уехала Лил — выглядит узким и суровым, верх его словно утыкан острыми кольями, каменными ножами и грубо обтесанными могильными камнями. Зазубренные края вспарывают небо, но один из зубцов — тот, что расположен дальше к югу, — напоминает животное. Два навостренных уха, выгнутая шея, удлиненная морда. Это конская голова. На рассвете над шеей каменного жеребца поднимется солнце и осветит лучами то место, где находится рудник, — но меня это больше не трогает.Теперь мне все равно — теперь, когда картина с качающимся на ветке телом Билла навсегда отпечаталась у меня в мозгу, а страница из Библии, исписанная Роузом, все еще продолжает стоять перед глазами.
Может быть, для Лил все в жизни делится на черное и белое. Возможно, для нее ложь и воровство Джесси непростительны. Но я не дам ему свариться, как тому койоту из сказки.
Я смотрю на правое ущелье; эта часть Игольного каньона продолжается на юг. В угасающем свете дня замечаю какое-то мерцание на самом верху гребня. Может, блестит кусок кварца, а может, бликует металл ружейного дула. Или кто-то из «Всадников розы» стоит часовым над ущельем. Или апачи следят за молодчиками Роуза. В любом случае это означает, что лагерь бандитов неподалеку. После этого я замечаю блеск совсем иной природы — даже не блеск, а сияние. Оно разливается в глубине каньона, примерно в полумиле к югу от того места, где я нахожусь. Я роюсь в вещевом мешке, навьюченном на ослика, и достаю бинокль, забытый Джесси.
Так и есть, это они: «Всадники розы». Семь темных теней сбились вокруг костра. Их было семеро, когда мы забаррикадировались в заброшенном доме возле Солт-Ривер, но одного Роуз застрелил той же ночью, значит, сейчас седьмой — это Джесси. А еще это значит, что человек с ружьем на вершине ущелья не из банды Роуза.
Я сажусь и думаю.
Сейчас не выйдет к ним подкрасться — слишком светло. Но я не настолько тупая, чтобы соваться в лагерь к бандитам ночью и угодить прямиком в засаду. А вот они, возможно, и вправду настолько тупы, что ждут от меня именно этого. Даже если не принимать в расчет невозможность маневра, дневника у меня все равно нет. Хотя можно притвориться, что он у меня.
Да еще тот блик на гребне ущелья…
Я смотрю наверх и, поискав взглядом, через пару секунд снова нахожу его, но даже в бинокль не могу разглядеть, кто там прячется.
Однако это наводит меня на мысль.
Роуз, конечно, не идиот и не верит в рассказы о призрачном стрелке, но я ведь путешествовала с индейской девчонкой-проводником. Уэйлан не знает, что она уехала. По его мнению, она по-прежнему мне помогает. А возможно, не только она, но и другие апачи.
Завтра я могу прийти в лагерь бандитов среди бела дня с гордо поднятой головой и притвориться, что дневник у меня. А потом, прежде чем заключить сделку, я изменю условия: жизнь Джесси в обмен на безопасность Роуза и его бандитов. Если Уэйлан отдаст мне Джесси, я велю своему проводнику не стрелять.
Это может сработать.
Должно сработать.
Примерно в четверти мили от их лагеря я останавливаюсь на ночлег. Ближе не рискую подойти, иначе бандиты меня услышат.
Костер тоже не развожу — так меня заметят еще быстрее.
Я жую черствую лепешку и запиваю остатками воды из фляги. Нужно будет набрать еще, но это может подождать до того времени, когда я вызволю Джесси. Лил упоминала ручей. Да и позади меня в долине, откуда я пришла, тоже наверняка есть вода, или там ничего не росло бы. Но ползать сейчас в темноте в поисках воды нет смысла — напрасная трата сил, которые наутро мне понадобятся вместе с ясной головой. И потом, у меня едва зажила растянутая лодыжка, и я не хочу снова оступиться и подвернуть ногу.