Повилика
Шрифт:
Понимаю — даже при хорошей физической подготовке не смогу махом перепрыгнуть выкопанную яму и открытый гроб с телом покойного. Крикнуть для привлечения внимания или кинуть в приятеля комом влажной земли — недостойно светлой памяти профессора Либара и вряд ли вызовет одобрение его дочери. И тогда я запеваю слова, известные с детства всем прилежным ученикам воскресных школ:
— Божья благодать — сладок звук, спасший грешника, такого как я. Я был потерян — но обрел себя, был слеп — но теперь прозрел…
Удивленные поначалу, собравшиеся быстро подхватывают, но главное — мой порыв поддерживает Керн. Его длинные пальцы — врача и музыканта — выпустив конвульсивно дрожащую мадам Либар, уже отбивают ритм на пластиковой
— Старая гарпия наметила тебя на ужин, — заявляю Басу, как только последний цветок ложится на свежий могильный холм.
— Что ж, Виктория всегда отличалась хорошим вкусом при выборе мужчин, — усмехается Керн и игриво подмигивает мадам Либар. Теща не сводит с Себастиана откровенно плотоядного взгляда и от стремительного грехопадения за ближайшим надгробием, сластолюбивую старуху удерживает только заботливая дочь. Лика с выражением страдальческого сочувствия вцепляется в локоть матери, беспрестанно кивает и щебечет благодарности на бесконечный поток соболезнований.
Дергать тигра за усы и засовывать голову в пасть голодного льва было бы главным развлечением Баса Керна, выбери он профессию дрессировщика, а не врача. Все дальнейшие поминки нам с Ликой приходится постоянно оттаскивать пытающегося изощренным способом самоубиться кардиолога от вампирши, узревшей в нем источник жизненной силы и уже третьей по счету молодости. С каждым разом Виктория злится сильнее, и к вечеру в стремительной фурии, выплескивающей гнев на прислугу, уже не признать разбитую горем безутешную вдову. На мои взывания к здравому смыслу, Себастиан отмахивается:
— Ну не набросится же она на меня прямо посреди гостиной полной народа?
Застав Лику у двери ванной, теща цедит сквозь зубы:
— А верный паж караулит под окном, чтобы я не надумала сигануть из окна уборной? Нда, хороша благодарность за все, что я для тебя сделала.
— О, мама, это меньшее, чем я могу отплатить, — максимально мило улыбается Лика и вновь берет Викторию под локоть.
Эти странные танцы продолжаются до вечера, когда в особняке Либаров остается только группа старых приятелей Робера, увлеченных совместными воспоминаниями и пленительными призраками прожитой жизни. Они расположились на диване и в креслах в библиотеке, где еще совсем недавно была спальня профессора. Теперь только въевшийся в интерьер запах лекарств напоминает о последних днях почившего, да забытая на журнальном столике газета датирована днем смерти.
Обнимая нас с Ликой за плечи, Керн нахально лыбится Виктории и шепчет одними губами:
— Паучиха может польститься на этих дряхлых оводов и кузнечиков? — едва заметный кивок на группу пожилых мужчин.
— Конечно нет, — Лика отвечает так же — едва уловимым колебанием воздуха.
— Ни силы, ни молодости. Что с них взять, кроме пары лишних дней да жесткого старого мяса? — поясняет жена, и до меня наконец-то доходит смысл происходящего.
— Ты специально привлек внимание Виктории и принял весь огонь на себя?
— Что такая умница и красавица нашла в этом тугодуме? — Бас шутливо пихает меня локтем в бок, а Лика поясняет:
— На кладбище ситуация вышла из-под контроля, но ты, Влад, отлично спас положение. Происходящее дальше — спектакль, о котором мы с Бастианом по-быстрому сговорились в суматохе похорон. Вокруг было слишком много привлекательных объектов — все эти студенты, официанты, водители… Я поняла, что не услежу за матерью. К счастью, ты нашел бесплатного психоаналитика в лице доктора Керна и выболтал ему все наши семейные тайны. Так что, когда Бас вызвался помочь, не пришлось предавать род, выдавая секреты чужаку.
— Но где гарантия, что Виктория не повиснет на шее
первого встречного? Ты же не сможешь ходить за ней двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю?— Время возьмет свое. Без господина Повилика вянет быстро, как сорванный цветок. Разве ты не заметил изменений во мне, когда вернулся? —
Лика ждет признания, но я слишком давно женат, чтобы прямо сказать жене о незначительной утрате внешней привлекательности.
— Показалась чуть усталой, — мямлю очень тихо и тут же сглаживаю признание извиняющимся поцелуем в щеку.
— А на Викторию без Робера обрушатся все прожитые семьдесят лет сплошной усталости. Поверь мне, через несколько дней она сможет заинтересовать только прожженных охотников за наследством.
— Некоторые женщины, как выдержанное вино… — подначивает Керн.
— Ты не похож на любителя уксуса, — обрубает жена и оставляет нас, направляясь к свернувшейся на кушетке Полине. Дочь с интересом читает книгу, судя по потрепанному переплету и цвету страниц — очень старую и редкую. Лика бережно целует растрепанную макушку и заглядывает через плечо в текст. Мгновение спустя она уже интенсивно машет нам с Басом и от нетерпения покусывает кончик ногтя. На мой вопросительный взгляд жена протягивает конверт, на котором рукой Робера Либара значится: «Моему светлому ангелу Лике и самому младшему члену клуба поклонников Диккенса — Полине. Думаю, в этом дневнике вы найдете много ответов на незаданные вопросы».
Внутри конверта письмо, где профессор делится историей приобретения редкости. Охота за викторианскими артефактами привела его на один интернет-аукцион, где кроме первых изданий классиков затесался судовой журнал капитана дирижабля «Альбатрос» и дневник, предположительно написанный супругой пресловутого капитана. В частной коллекции месье Либара уже было несколько подобных предметов, так что интерес к данному экземпляру показался вполне логичным. Удивительное открытие ожидало мужчину в процессе изучения редкой вещи.
«Мои любимые девочки, имею все основания предполагать, что в ваших руках не просто воспоминания неизвестной дамы, жившей больше ста лет назад, а дневник дальней родственницы, возможно, прабабушки пани Виктории. Совпадает многое — эпоха жизни и регион обитания, имена и род занятий. Из рассказов моей прекрасной жены и подтверждающих их моих поверхностных изысканий достоверно известно — бабку Виктории звали Полиной и она была танцовщицей в Мулен Руж, а ее мать, тоже Виктория, после переезда из Англии работала в Парижской библиотеке Святой Женевьевы. Боюсь, отведенного мне судьбой времени не хватит на детальное изучение этой увлекательной монографии, но то немногое, что я успел ухватить при беглом ознакомлении укрепило меня в одном давнем убеждении — четыре десятилетия назад вместе с одной удивительной женщиной в мою жизнь пришло настоящее волшебство. Надеюсь, эти старинные записи помогут вам найти истоки родовой силы и познать самих себя. Поверьте тому, кто большую часть жизни провел в окружении историй и книг: постигший прошлое — силен будущим. Спасибо, что вписали меня в свою летопись. Всецело принадлежащий своим Повиликам дед и отец».
Роем рассерженных пчел мысли гудят в голове. Сдерживать их — все равно что лепить из желе снежки.
— Мулен Руж? Как сон на любимой подушке мадам Дюпон? — срывается с языка самая нетерпеливая, но далеко не самая главная.
Лика кивает, растерянно листая рукописные листы. И с каждой прочитанной строкой лицо ее все сильнее вытягивается от удивления.
«Первая из нас появилась столетья назад в руинах разграбленного замка, на земле, пропитанной кровью защитников и недругов. Наш предок — последний из рода, бастард, брошенный матерью, из ласки знавший лишь плеть. Нас трое — вдова у гроба, жена на ложе и дитя, покинувшее колыбель…»