Чтение онлайн

Упала, повисая на ветвях Магды-дерева, отдав последние крупицы магии, Повилика. Взвился и понес вцепившегося в гриву седока верный конь. Скрылся за поворотом, все еще смотрящий в ее сторону Матеуш. И в тот же миг заполнился постоялый двор гарцующими соратниками Замена, а сам барон, ухмыляясь всем чернозубым ртом, едва глянул на обессиленную жену, взмахом кривой сабли обрубил удерживающие ее ветви и умчал по следам ускользающей добычи.

В беспамятстве баронесса чувствовала, как чьи-то руки грубо, точно мешок перекинули ее через спину коня. Едкий пот ударил в ноздри, заглушил прочий мир. Но в миг, когда сознанье почти покинуло Повилику, среди вихря далеких ароматов пробился один — необратимостью утраты пахла свежепролитая кровь. Баронесса дернулась, но сил едва хватило на слабый вздох, на языке шелестящих трав звучащий именем: «Матеуш».

Всадники копытами лошадей взрыхлили землю на постоялом дворе. Перекинулись парой хлестких, как удары кнута, фраз и разъехались. Выглянул из

дверного проема испуганный трактирщик. Перекрестился, удивленным внезапным чудом — у самых ворот выросла сосна, корявый ломанный, прижимающийся к земле ствол которой походил на преклоненного в молитве человека. Печально звенели длинные серебряные иглы, глухо стонали извилистые ветви, прозрачной смолой сочился свежий сруб на стволе — там, где у молящегося находились бы сложенные ладони.

Иносказательный язык старинных Писаний с каждым днем раздражает все сильнее. Пятнадцать лет изысканий не приблизили меня к истоку. Загадка первого ростка все так же непостижима. Словно никто до меня не желал познать свою суть — Повилики рождались, обучались у матерей, перенимали опыт старух и на компосте прошлого выращивали новых, довольствуясь образом и подобием предков. Все чаще, глядя на беззаботную, постигающую мир дочь я пытаюсь вспомнить — какой была сама, прежде чем старые ладони бабушки обхватили мое лицо, пальцы прижались, сливаясь — срастаясь с кожей, морщинистые губы коснулись моих, а зрачки расширились до предела и увлекли в бездну, из которой каждая из нас возвращается обновленной, но по сути подмененной, другой, утрачивает себя. Чужой сок проникает под кожу, родовая суть проступает отметкой души. И все Повилики из Писания в Писание строчат одно и то же, точно заповеди в воскресной школе, повторяемые день за днем прилежными учениками — сохранить тайну рода, продлить дни господина, выжить и передать другим. Редкими крупицами золото блеснет в пригоршнях песка, будь то легенда о Лунной лозе, рожденной из пустого семени или о боевом веере, распустившемся в час нужды.

(Париж, библиотека Святой Женевьевы. 340ой год от первого ростка, лютые вьюги, безлунье)

Мы стоим над свежей могилой Робера Либара. Холодные пальцы Лики со всей силы впиваются в мою ладонь. Но ее глаза цвета затянутого тучами неба сухи, а губы сжаты в тонкую нить. Я мало виделся с женой в минувшие дни. Когда душа профессора навсегда покинула немощное тело, его дочь омыла слезами иссушенные безжизненные ладони отца, на несколько минут скрылась от мира в моих объятиях, а затем, поборов слабость хрупкого тростника, распрямилась несломляемым сильным стеблем.

— Я должна быть рядом с матерью, — заявила решительно и пояснила тихо, чтобы услышал только я:

— Надо оградить мир и Викторию от поиска мне отчима, а себе нового господина.

— Поехать с тобой — для поддержки и физической подпитки? — двусмысленно намекаю на повиликовую зависимость, но Лика вымученно улыбается одними губами, в то время как глаза глядят с серьезной благодарностью.

— Ты сделал больше, чем можно просить. С момента, как ты вернулся, я чувствую силу, способную свернуть горы. Точно выросли незримые крылья и даже уход отца не может меня приземлить… — тут на бледном лице опять проступает тяжесть утраты, и губы печально вздрагивают. Лика задерживает дыхание и прикрывает глаза, прогоняя подступающие слезы. Прижимаю к себе сильнее и глажу по напряженной спине. Через несколько секунд жена отстраняется и решительно заканчивает:

— Думаю, с матерью я как-нибудь справлюсь.

С сомнением качаю головой, вспоминая надменную властную Викторию, постоянно третирующую младшую дочь.

— Иногда, самое мудрое, что может сделать мужчина — это позволить женщинам разобраться самим. — звучит непреклонно, и мне приходится уступить.

Не представляю, чего стоит мягкой покладистой Лике удержать в узде ненасытный темперамент тещи. Но в те редкие часы, что мы проводим вместе, будь то похоронное бюро или контора нотариуса, вдова месье Либара напоминает бледную тень самой себя, чего не скажешь о ее дочери. Ощущение, что общество токсичной матери и разлука со мной супруге только на пользу — в легких движеньях свобода осмысленных решений, в глубокой синеве глаз — манящий потаенный смысл. Только за уверенным голосом эхом звучит печаль, да в ямочках на щеках прячется боль потери. Отсутствие подпитки мужской силой Лику и вовсе не тяготит, что заставляет задуматься. Со дня возвращения мое сердце полно любви и желания. Его ровный стук не нарушает аритмия, а ускоряются поршни внутреннего мотора только от близости Лики, ее ласковых прикосновений, родных объятий и быстрых приветственных поцелуев. Мысленно отмечаю в списке на ближайшее будущее — проконсультироваться с Керном насчет динамики ишемической болезни.

Накануне похорон не выдерживаю и напрямую спрашиваю Лику:

— Как ты обуздала Викторию? Только честно.

— Просто взяла из дома пару подушек, на которых особенно крепко и долго спится, — кажется, или хулиганская улыбка на мгновение озаряет бледное лицо? Хмыкаю,

уличая супругу в хитром использовании дара.

— Неужто, твоя дражайшая матушка не заметила, как ее дурачат с помощью родовых чар?

— Что ты, какие чары могут быть у самой никчемной из всех Повилик?! — теперь Лика усмехается с откровенным превосходством победителя. А я невольно восторгаюсь женой, сумевшей обратить слабость в силу. И действительно, ее уловки работают вплоть до дня похорон. На кладбище теща вырывается на свободу. Черное траурное платье слишком облегающее, а прозрачная сетка на спине привлекает внимание к ощетинившейся шипами плети ежевики. На длинных цепких пальцах массивные кольца, среди которых не заметно ни обручального, ни помолвочного. На узком надменном лице горят ярко подведенные глаза, а темная помада подчеркивает губы. Вдова месье Либара готова рассмотреть варианты и предложения на счастливую старость.

Лика не сводит с матери тревожного взгляда. На Викторию оборачиваются. Некоторые молодые парни — студенты, пришедшие проводить профессора в последний путь, с явным интересом разглядывают эффектно скорбящую вдову. Мадам Либар откровенно сканирует, оценивает собравшихся мужчин, ноздри аристократичного удлиненного носа раздуваются, жадно втягивая ароматы. Кладбище благоухает цветами и теплой прогретой солнцем травой — запах жизни и лета, не вяжущийся со смертью и печальными лицами собравшихся. Лика хмурится, и я вспоминаю непонятную фразу тещи, брошенную давным-давно в мой адрес: «Он ничем не пахнет». Неужели, старуха точно зверь в брачный период, нюхом определяет самца, лучше других подходящего для совокупления и продолжения рода? Незваная мысль заставляет меня прошептать жене на ухо:

— Она же уже не сможет забеременеть и родить?

— Не сможет, — Лика кивком подтверждает мои догадки.

— Но разве не дар новой жизни скрепляет союз с жертвой?

— Господином, — исправляет мою формулировку жена и едва слышно добавляет, — Виктория не собирается ничего скреплять. Просто хочет отложить неизбежное на пару лет. Впрочем, учитывая ее алчную жажду жизни, не удивлюсь, если найдет способ взрастить на пустыре еще одно слабое семя. Следи, чтобы она никого не поцеловала взасос.

— Что?! — реагирую слишком громко и нарываюсь на осуждающий взгляд читающего молитву священника.

— Познавший наш вкус — другим не насытится, — Лика словно цитирует фрагмент древнего заговора. Но я готов подписаться под каждым словом — неважно, магия ли это Повиликового семейства, или просто любовь — единственная на всю жизнь. Обнимаю жену за плечи и прижимаю сильнее.

— Я умру так же, как он? — задаю, мучающий меня уже много дней вопрос.

— Мне не дано предвиденье, — отвечает любимая и жмется теснее к черному кашемиру пиджака. — Но, надеюсь, мы будем вместе много-много лет.

И мне становится одновременно радостно и жутко от ее слов. В этот момент рядом громко всхлипывает Полина. Дочь переживает первую серьезную утрату и шмыганье раскрасневшегося носа взывает к нашей родительской совести. Иначе двое взрослых, утративших первозданность и остроту чувств, научившихся скрывать эмоции и принявших неизбежность потерь еще до их свершения, могли бы и дальше перешептываться над гробом. Лика гладит растрепанные, не поддающиеся укладке волосы и погружает боль дочери в округлые утешающие фразы, а я протягиваю свой носовой платок. Тем временем, провожающие выстраиваются выразить сочувствие «безутешной» вдове и среди вереницы едва знакомых — коллег, соседей, студентов — выхватываю выразительный живой взгляд Себастиана Керна. Сумел поменяться сменами! А ведь еще вчера звонил извиниться перед Ликой, что не сможет присутствовать. Бас едва заметно кивает мне и приближается к мадам Либар. Что-то в поведении тещи заставляет заострить на ней внимание — и очень вовремя. Виктория похожа на охотничью собаку, учуявшую добычу — вся ее вытянутая сухопарая фигура дрожит от напряжения, как готовая сорваться с пальцев тетива, ноздри раздуваются, поймав волну притягательного аромата, пальцы стискивают материал траурного платья в когтистую хватку, под длинными темными ресницами глаза горят огнем вожделения. И я в ужасе осознаю — объект желания молодящейся старухи — мой лучший друг доктор Керн. Ошеломленный открытием, оборачиваюсь к жене, но Лика увлечена Полиной и общей на двоих с дочерью скорбью. Тем временем Бас уже жмет протянутую ладонь в черной ажурной перчатке, выражает соболезнования, глядя в хищные, нацеленные на него глаза и, на всех парусах мчит в ловушку, принимая благодарные объятия «несчастной женщины», нуждающейся в утешении молодого мужчины прямо на могиле почившего супруга. Сухие, ярко накрашенные губы уже растягиваются в удовлетворенной ухмылке, прикрытой вуалью невосполнимой потери. Керн не успевает отстраниться, как черная вдова уже заключает его в паучью сеть, показательно трагично вздыхает, ища спасения на широкой груди и тянется навстречу с трогательным благодарным поцелуем. Мгновение отделяет друга от смертного приговора. Лихорадочным калейдоскопом в голове крутятся мысли — рассказывал ли я Басу про обмен телесными жидкостями, как главный способ питания Повилик? Сможет ли опытный сердцеед и любимец женщин отказать печальной страдалице в невинной просьбе? Не попал ли он уже под власть старой ведьмы?