Повилика
Шрифт:
(Лес Броселианд, Бретань. 332 год от первого ростка, кивающие плоды, последняя лунная четверть)
Холод каменных ступеней под босыми ступнями горячил кровь, обещал приключение, лихорадил сердце предвкушеньем запретной неги. Молодая луна робко пряталась среди туч. Позади, за дубовыми дверьми крепко спал барон Замен. Утомленный страстью, опоенный сонным вином, до рассвета будет пребывать он в царстве далеких грез. Много раз пройденный путь, верный конь, хранящий тайну хозяйки, темный плащ, скрывающий силуэт. Скрипучие половицы на постоялом дворе, равнодушный трактирщик, за пару монет не замечающий ночную гостью, поцелуи и объятья любимого — наградой за грехи.
Повилика потеряла боязнь и стыд. Много раз возвращалась она под сень ясеня, чтобы вновь и вновь шептать безудержное: «Матеуш». Но чем больше ласк получало неизбалованное истинной любовью тело, тем больше близости
Навязанное долгом, принятое ненавистной женской долей внимание мужа с каждым днем становилось все горше и тяжелее. И жгло огнем нежеланное семя, а поцелуи жалили хуже шершней. Не питала больше злая грубая сила — уксусом закисляла кровь, и лишь рядом с Матео текло по жилам молодое пьянящее вино. Не мужу с любовником, но истинной любви с постылым насильником изменяла она ночами на супружеском ложе. И оттого только жарче целовала при встрече тонкие пальцы с въевшейся под кожу краской и не могла надышаться впрок пахнущей солью и специями смуглой кожей.
Ворчала, призывая одуматься, преданная Шимона. Но юным страстям неведомы мудрость и страх. В отдельные покои отправила баронесса верную служанку и непоседливую дочь. И если слышал кто в замке, как скрипела дверь, выпуская беглянку из господских комнат, или видел мелькнувший за стенами силуэт на длинноногом скакуне, то молчал, страшась оказаться гонцом, приносящим плохие вести и первым попасть под горячую руку хозяина.
— Amore mia, я хочу показать тебе Италию. Снимем палаццо с широким балконом, выходящим на канал. Ты станешь там самой прекрасной из всех сеньорин и синьор, а я узнаю тебя под любой маской на карнавале, — слова Матео звучали подобно сказке, и Повилика слушала, прижимаясь к нему обнаженным телом, нежно касаясь безволосой груди, наслаждаясь счастьем хрупких мечтаний.
— Каждый день я буду писать твои портреты, и богачи выстроятся в очередь за право украсить этим волшебным ликом гостиные и залы дворцов. А ночами на простынях тонкого китайского шелка мы создадим неповторимое полотно нашей любви.
И она верила обещаньям, так же как художник, дающий их от чистого горячего сердца.
В ту ночь Повилика медлила. Слишком сладкими были поцелуи и мучительным расставание. Вместе влюбленные вышли за ворота постоялого двора. Почти раздетый, в брэ и нижней рубахе, Матео помог баронессе забраться в седло гнедого арабского скакуна. Задержал напоследок узкую ладонь, одаривая каждый палец прикосновением влажных губ.
И никто не заметил вышедшую по нужде стряпуху, затаившуюся в тени под широкой крышей. Скрылся за изгибом дороги легконогий быстрый конь. Проводив всадницу взглядом, счастливо насвистывая под нос, ушел в дом Матео Зайзингер. Лунный свет выхватил из сумрака изуродованное шрамом лицо и прядь спутанных рыжих волос.
*
Лика целует так, что и мертвые воскреснут, а живые слягут с остановкой дыхания. Едва успеваю закрыть дверь мастерской, как ласковой кошкой жена ныряет в мои объятия, трется щекой о плечо, прижимается трепетно и разве что не мурлычет. Отвечаю с готовностью агнца, добровольно ложащегося на жертвенный алтарь. Слишком хорошо эти губы знают мои слабые места, а чуткий язык подбирает не слова, но прикосновения, отбрасывающие приличия прочь. Подхватываю под ягодицы, усаживаю прямо на раскройный стол, забираюсь ладонями под легкую блузу, сжимаю и глажу, забывая обо всем, кроме уже физически ощутимого желания. Но нам не суждено заняться любовью поверх отрезов ткани и стопки разноцветных заготовок. Раньше, чем раздается стук в дверь, я слышу тихие шаги и настороженное сопение дочери. Воистину, прежде чем предаваться страсти, убедитесь в надежной фиксации детей или дождитесь, пока они съедут.
— Па-ап, — слышится с извиняющимся любопытством. — Раз ты вернулся, отвезешь меня в галерею?
— Куда? — стараюсь придать хриплому от возбуждения голосу уверенное отцовское самообладание.
—
Черт! — едва слышно ругается Лика и гасит разочарованное хмыканье, утыкаясь лбом в мое плечо. — Выставка. Проект по искусству Возрождения. Сегодня в три. Я совсем забыла.— Ты была увлечена другим, — улыбаюсь, с неохотой выпускаю жену из объятий.
— И все еще увлечена, — она кокетливо ведет кончиком носа по шее — от ключицы до уха — игриво прикусывает мочку. Но мы оба знаем — продолжение откладывается.
— Собирайся, поедем через десять минут, — бросаю Полине, после чего привожу в порядок одежду и приглаживаю растрепанные Ликиными пальцами волосы. Еще бы в холодный душ — снять напряжение, но приходится довольствоваться стаканом воды и дыхательной гимнастикой.
Художественная галерея расположена в недавно отремонтированном старинном здании. Планирую посидеть в маленьком кафе при выставочном центре, но дочь решает отыграться по полной за мое трехдневное отсутствие. Видать, у Повилик в родовой крови — держать мужчин на коротком поводке ради удовлетворения личных прихотей. Полина настойчиво тянет меня за собой, правда, быстро наигрывается властью и оставляет в одиночестве, присоединяясь к одноклассникам и педагогу. Удивительно, но экспозиция затягивает. Видя мой интерес, миловидная женщина средних лет с подозрительным энтузиазмом составляет компанию. Оказывается, она куратор выставки и лично подбирала эту коллекцию. У моей внезапной спутницы выразительные глаза, беспокойные, нуждающиеся в постоянном тереблении чего-нибудь, пальцы и темные волосы, собранные на затылке жемчужной заколкой. Ходим из зала в зал, под мерное течение беседы про переход от церковной к светской живописи, эволюцию реалистичности подхода к изображению людей, метафоры и аллегории в живописи Ренессанса. Искренне поражаюсь не тускнеющей яркости красок и подолгу разглядываю мелкие детали, которые художники того времени щедро разбрасывали на своих полотнах. Элиза (так представилась кураторша) вдохновенно радуется моему интересу и в какой-то момент подхватывает под локоть, как бы невзначай прижимаясь ближе. Бросаю на нее удивленный взгляд — длинные пальцы нервно поправляют волосы, исследуют ворот блузы и проверяют наличие в ухе колечка серьги. Взгляд темных глаз опускается на мои губы, а затем испуганно и резко перемещается на ближайшую картину. Да она флиртует! Внезапное озарение обрушивается на меня подобно ледяному кому, попавшему за шиворот. Со мной не заигрывали больше пятнадцати лет. По сути, с тех самых пор, как одна из Повилик признала меня за своего господина. Недавняя сцена на пляже с поцелуем Ханны — не в счет, все были во власти алкоголя и магии одноразовой вседозволенности. Неужели я так долго был скучен, немощен и сер, что совершенно не привлекал женщин? Или незримое клеймо «руки прочь от моей добычи» было видно всем кроме меня? А может проще — мне не попадались женщины в стадии активного поиска? Задачка явно не по зубам закостенелому женатому однолюбу. Надо понаблюдать, как Бас отбивается от нежелательных поклонниц — явно же у него должен быть целый фан-клуб сохнущих от неразделённой любви. Тем временем, не ведающая о моих размышлениях Элиза льнет плотнее и вещает почти интимным шепотом:
— Посмотрите на «Встречу Марии и Елизаветы». Эта картина — жемчужина коллекции. Ее автор самый загадочный художник Средневековья — Мастер MS. До сих пор его личность не установлена. Есть версия, что это юный словацкий подмастерье, но только взгляните на четкость линий, владение кистью и цветом. Здесь явно прослеживается влияние двух живописных школ — южной, вероятно венецианской, и, безусловно, северной фламандской. А сколько символизма — одни цветы чего стоят. Вы знали, что цветущий мак олицетворяет Великую Мать — Деву-ночь, и посвящен всем лунным божествам?
Отрицательно качаю головой от чего случайно задеваю щеку спутницы. Речь Элизы в ответ взвивается азартным восторгом:
— В то время как ирисы — цветы духовности и мудрости. Таким образом на картине языческое женское начало встречается с христианской непорочностью.
Трактовка кажется мне сомнительной, но картина привлекает внимание. На переднем плане две молодые женщины в окружении ярких цветов, а на заднем два замка — один яркий, нарядный в солнечной долине на берегу озера. От другого остались только неприглядные руины высоко в горах.
— Замки олицетворяют жизнь земную и царство небесное?
— Как редко встречаются внимательные мужчины, разбирающиеся в искусстве! — восклицает в слащавой угодливости Элиза, и я ощущаю — пора заканчивать этот неумелый и непрошенный пик-ап.
— Вообще-то мы здесь с дочерью. Жена не смогла поехать, пришлось мне, — и, освободив руку, указываю в сторону довольно шумных подростков, толпящихся вокруг оживленно жестикулирующего педагога.
Элиза отскакивает с обиженным видом, точно я бросил ее у алтаря или иначе предал в лучших чувствах.