Потайная комната
Шрифт:
Была ли она одной из них? Одной из подружек дяди Шифта? Сколько ей было лет, если сейчас ей чуть за тридцать? Математика получается некрасивой. Она должна была быть ребёнком, младше, чем я тогда.
— Кто она? — спрашиваю я.
Ещё фотографии. Снимок из полицейского досье: здесь она выглядит не такой собранной, со следами от туши и откровенно враждебным взглядом в камеру. Другие фотографии похожи на скрины с камер наблюдения: рыжеволосая ходит по продуктовому магазину, разговаривает с какими-то грубоватыми на вид парнями на парковке у здания, похожего на заброшенный склад, входит в тот самый стриптиз-клуб у шоссе. Я помню неоновую вывеску:
«Посмотри на это! Мерзость! — неизменно повторяла мама, когда мы проезжали мимо. — Как они вообще получили разрешение на это?»
«Успокойся, Ева», — мог вставить отец, не понимая, что эта фраза не работает. От таких слов ни одна женщина ещё не успокоилась.
Последнее фото — рыжеволосая стоит перед модульным домом, который я только что посетила.
Она стоит с мужчиной, который возвышается над ней. Её руки обвивают его шею; его ладони нежно покоятся на её узких бёдрах. Она смотрит на него с таким откровенным обожанием, что становится почти неловко и трудно понять почему, ведь, несмотря на то, что мужчина явно хорошо сложен — широкие плечи, мощные руки, — он ей не ровня по внешности. Его длинные светлые волосы собраны в пучок. Я почти не узнаю его: теперь у него одна из тех бород, что носят персонажи в «Игре престолов», и он набрал как минимум килограммов двадцать с нашей юности — не то чтобы я осуждала. Но это, несомненно, Шифт. Весь такой взрослый. Как же его настоящее имя?
Я смотрю на детектива, всё ещё ожидая его ответа.
— Её зовут Роксана Шевченко, — сообщает тот. — Они с мужем, Борисом, владеют «Голубой комнатой».
Борис Шевченко.
Шифт.
— Они что, украинцы?
— Верно, — отвечает детектив. — Если вы выросли здесь, то, возможно, знаете, что Борис и его семья имеют долгую историю криминальной деятельности в этом городе.
Я киваю.
— Наркотики, проституция, сексуальная эксплуатация, — продолжает он.
Разрозненные фрагменты путаются в моём измученном скорбью и усталостью мозгу. Как всё это связано? Я бы отдала что угодно, чтобы Ленни сидел рядом со мной. Для него всё всегда яснее; он всегда быстрее всех собирает пазл воедино.
Перебираю фотографии: мой отец и его старые приятели (двое мертвы, один в коме), сногсшибательная женщина, которую я, кажется, знаю, откуда-то из далёкого прошлого; наркоторговец из моей юности.
— Кажется, я не понимаю, как они связаны с моим отцом.
— Я тоже, — вздыхает детектив, пока мы передаём фотографии друг другу. Мы оба тщательно рассматриваем их, как следователи, надеясь заметить то, что не увидели с первого взгляда. — Но в прошлом месяце кто-то убил Бориса Шевченко. Это был организованный заказ, чистый и быстрый: никаких улик, никаких зацепок. Его застрелили в машине возле «Голубой комнаты».
Теперь — фотографии с места преступления. Но я не обращаю внимания на тело, сгорбившееся в большом внедорожнике, на кровь на лобовом окне, на осколки стекла на земле. Я смотрю на Роксанну, рыдающую в объятиях пожилого мужчины, который тоже плачет. Её лицо — маска ужаса. Я чувствую её боль — глубоко внутри, как личную. Да, вот что я увидела на снимке из лифта: некое яростное горе. У тебя отобрали нечто важное, и ты не можешь это вернуть, как бы громко ни кричала. Так зачем утруждать
себя криками? Возможно, вы увидели бы такое же выражение на моём лице, если бы присмотрелись внимательнее, — там, под слоями натренированного спокойствия.Наконец я отвожу взгляд. Усталость тяжёлым плащом ложится мне на плечи. Я могла бы завернуться в него и спать дни напролёт.
— Так какая у вас версия? — спрашиваю я.
Детектив делает на удивление изящный глоток чая, вздыхает:
— Честно говоря, у меня её нет. Убийство было чистым и точным. Естественно, на стоянке у «Голубой комнаты» нет камер видеонаблюдения, да и место это изолированное. У Бориса Шевченко не было недостатка во врагах. На самом деле, его мог убить кто угодно — как из его организации, так и извне.
Я вытаскиваю фото моего отца с друзьями:
— А что насчёт них? Что связывало Роксанну с моим отцом?
— Вы мне скажите.
— Хотела бы я знать.
Есть вещи, которыми я могла бы поделиться с детективом.
У меня есть улики, которые могли бы ему помочь: окурок с помадой, телефон моего отца, посылающий сигнал из дома в лесу — того самого, что изображён на фото с Роксанной и Борисом у входа. Есть потайная комната с оружейным шкафом, картотекой и сейфом. Полагаю, что бы ни связывало моего отца с Роксанной Шевченко, это находится там.
Но я пока не готова делиться.
По правде говоря, мне следовало бы просто передать всё этому парню, забрать деньги и уехать, как предлагал Ленни. Вернуться домой — заняться своим браком, следить за дочерью через LifeWatch по ночам, убедиться, что она возвращается в общежитие. Может, даже попытаться сбросить десять килограммов.
Ах, но я не могу. Жажда знать, понимать, горит белым пламенем. Это почти физическая боль. Возможно, это единственный шанс узнать больше о своём отце — теперь, когда его уже нет.
— Жаль, что я не могу быть вам более полезной, — честно говорю я. Ну, почти честно.
Детектив Кроу пристально смотрит на меня, и я понимаю: он знает, что я что-то скрываю.
— Где вы были сегодня вечером?
— Каталась. Стены здесь, кажется, начинают смыкаться вокруг меня. Знаете, как говорят — нельзя вернуться домой.
— Куда ездили?
— Просто каталась. Без цели.
— Половину ночи?
Я пожимаю плечами и получаю ещё один кивок, лёгкую улыбку. Детектив встаёт, ставит чашку в раковину, включает воду, ополаскивает её. Тактичен.
— У вас есть какие-то теории насчёт вашего отца? — спрашивает он.
Мой отец явно что-то затевал. Дела, которые вёл в потайной комнате в подвале. Может, он зарабатывал все эти деньги не дейтрейдингом. Там была женщина. Его друзей отравили — один мёртв, другой в коме. Если бы мне пришлось гадать, я бы предположила, что мой отец стал фрилансером — правда, не обязательно как фотограф.
— Нет, — отвечаю я. — Как я уже упоминала, мы были в отчуждённых отношениях.
— И что, не любопытно?
О, мне очень любопытно. Мы с детективом обмениваемся взглядами, и между нами возникает понимание.
— Я не могу вам помочь, детектив. Простите.
Он возвращается к столу и кладёт свою визитку:
— Позвоните, когда будете готовы поговорить. А пока — оставайтесь поблизости?
Я не отвечаю. Он не может заставить меня «остаться», и мы оба это знаем. Но я никуда не собираюсь, и, возможно, позвоню ему.
После его ухода я звоню Ленни. Меня не волнует время: Ленни никогда не спит. Я рассказываю ему всё.