Потайная комната
Шрифт:
— Он говорил, что собирается заняться наблюдением за птицами. Похоже, он занимался дейтрейдингом9, — отвечаю я, и это правда. Таким образом мой отец заработал много денег, насколько я поняла. Ушёл на пенсию с приличной суммой, а потом инвестировал, рискуя в сфере технологий, что, похоже, окупилось. Во всяком случае, я верила, что он зарабатывал так. Я не копалась в банковских записях и тому подобном. Думаю, судебно-бухгалтерская проверка выявила бы несколько сюрпризов.
— Ясно, — произносит детектив, растягивая первый слог. — И это всё?
Я пожимаю плечами:
— Как я уже сказала, мы были чужими друг другу.
Медленный
— Итак, — и ещё раз примите мои соболезнования, — смерть вашего отца соответствует воздействию аматоксина. К тому времени, когда проявляются самые тяжёлые последствия, его часто трудно обнаружить в крови, но его воздействие на органы узнаваемо. Этот токсин получают из бледной поганки, которая смертельно опасна даже в очень малых количествах. Несчастных случаев, связанных с ней, больше, чем вы можете себе представить, особенно среди тех, кто собирает грибы в лесу.
Молчание часто — лучший ответ. В этом молчании я пытаюсь представить своего отца, ищущего грибы в лесу. Нет. Максимум, на что мог пойти мой отец в плане «добывания еды», — это подъехать к окошку выдачи в «Макдональдсе». В доме не было ни одного фрукта или овоща. Зато в морозилке стояла бутылка водки, а в холодильнике — легион контейнеров из-под еды на вынос и пакетов от фастфуда.
Когда я ничего не отвечаю, детектив продолжает:
— Это уже третий случай отравления в городе за месяц, что является статистической аномалией. Ещё одна аномалия — двое других жертв также были бывшими сотрудниками правоохранительных органов.
Вот это уже интересно. Шестерёнки в голове начинают вращаться. Но я снова молчу, стараясь сохранить непроницаемое лицо.
— Похоже, другие жертвы были знакомы с вашим отцом. Судя по всему, эти трое встречались еженедельно.
Что-то в этом звучит знакомо. Отец как-то упоминал, что встречается с парой старых приятелей с работы, они рассказывают друг другу байки, обсуждают политику, новости, свои теории о нераскрытых делах. Эти мужчины, кем бы они ни были, вероятно, были самыми близкими друзьями моего отца. Я пытаюсь вспомнить их имена, но ничего не всплывает.
— Даг Джонсон, ушедший в отставку из ЦРУ, умер на прошлой неделе, — сообщает детектив. — А Брайан «Бастер» Чаппелл, чья роль в правительстве засекречена, остаётся в коме. Врачи осторожно оптимистичны.
По какой-то причине я не могу перестать думать о том окурке в подвале, о той ярко-красной помаде.
Детектив Кроу достаёт из папки фотографию и протягивает мне. На ней мой отец с двумя мужчинами, но я ни одного из них не узнаю. Они в каком-то спортивном баре, отец посередине, обнимает их за плечи, с редкой улыбкой на лице и в своей вечной фланелевой рубашке в клетку. У всех троих одинаковый вид: старые госслужащие, повидавшие слишком много плохого и разучившиеся видеть хорошее — прищуренные глаза, обведённые фиолетовыми кругами усталости, и глубокие морщины на вечно нахмуренных лбах. Оба мужчины лысоватые, с большими животами, в рубашках на пуговицах: один чернокожий, аккуратно подстриженный; другой — бледный, с водянистыми голубыми глазами и снежно-белыми седыми клочками волос.
Я смотрю на снимок чуть дольше, чем следовало бы в присутствии детектива, — это может выдать знание или чрезмерное любопытство. К тому же образ моего отца, улыбающегося, — таким счастливым я его ещё не видела, — немного ранит моё сердце. Я представляю, как он проводит время
с этими людьми, смеётся, обменивается историями. Я завидую им, завидую тому времени, которого у меня не было.«Папа, что ты затевал с этими парнями?»
Наконец я возвращаю фото:
— Я никогда не видела этих двоих.
Детектив кивает, не сводя с меня глаз:
— Медсестра из хосписа, Пэтти, сказала, что с вашим отцом был кто-то ещё. Женщина.
— Она упоминала об этом.
— Есть идеи, кто бы это мог быть? Подруга, любовница?
Я качаю головой. Сколько раз я ещё должна сказать этому парню, что ничего не знала о жизни своего отца и что мы были чужими? И, боже, как бы мне хотелось, чтобы всё было по-другому. Но это не так. Может, это была папина вина, а может, моя, но кто теперь знает? Кто виноват и в чём, и что из этого — просто результат несовместимости характеров?
Детектив Кроу кивает, словно я проговорила всё это вслух, и я понимаю: он, вероятно, хорош в своей работе — один из тех копов, кто слышит то, о чём вы не говорите.
Есть ещё фотографии:
— Я получил ордер на записи с камер наблюдения в больнице за дни после того, как вашего отца госпитализировали.
Вот в чём преимущество быть полицейским: не нужно уговаривать дать нужную информацию. Достаточно предъявить бумагу — и вам обязаны её предоставить.
Детектив раскладывает четыре снимка.
Женщина, стройная и высокая, выходит из чёрного пикапа. На ней обтягивающие кожаные брюки, джинсовая куртка и остроносые сапоги; рыжие волосы туго собраны в длинный хвост, спадающий по спине. Она сногсшибательна. Все взгляды обращены в её сторону.
На следующем фото она входит в вестибюль больницы. Лицо бесстрастное, кожа безупречная, алебастровая. Она выглядит вне возраста. Не так молода, как намекала медсестра из хосписа, но определённо в хорошей форме. Её скулы, если говорить словами Амелии, эпические. Глаза шокирующе голубые. Губы — как валентинка, шея изящная и белая, как у лебедя.
В лифте, с полуприкрытыми веками, она выглядит почти скучающей. Но есть в ней и что-то ещё. Гнев? Злоба? Возможно, это самая красивая женщина, которую я когда-либо видела, излучающая некое хладнокровие, силу. Она кажется мне знакомой… Я её знаю?
Последний кадр сделан со спины. Я узнаю коридор возле палаты моего отца в хосписе. Что она там делала? Что могло быть общего у такой женщины с моим отцом — неуклюжим пожилым агентом ФБР в отставке? Да, у него были деньги. Но вряд ли они трахались. Я пытаюсь выбросить из головы все возникающие от этой мысли образы.
— Она вам знакома? — спрашивает детектив Кроу.
Правильный ответ: «Нет, я никогда её раньше не видела. Кто она?»
Вместо этого я говорю:
— Не знаю.
Мой мозг средних лет напрягается. Я снова переношусь в прошлое, в свои безумные школьные годы. В те вечеринки в сельской местности. К Шифту и его семье наркоторговцев, его криминальным дядям. Там, у шоссе, находился стриптиз-клуб. Иногда на тех вечеринках в лесу появлялись танцовщицы: они тусовались с Шифтом и его дядями, со всеми нами. Эти женщины — накрашенные, в откровенных нарядах, на высоких каблуках — казались невероятно крутыми моему подростковому «я». Красивые, отстранённые и контролирующие свою жизнь. Конечно, будучи взрослой, я понимаю, что они были далеки от контроля. Но для юной меня они обладали чем-то, чего не было у меня, — мирской искушённостью, знанием. И, возможно, это было правдой: они знали, что мир совсем не такой, каким я его тогда себе представляла.