Последняя принцесса
Шрифт:
– А если найду, что мне с ней делать?
– Привези ее в Ульмарский дворец. Дальше пусть решает сама. После этого я буду знать, что ты сдержал слово. Обещаешь?
Люциен посмотрел на него в упор. Робейн пронзил его взглядом синих, как сапфиры, глаз. Его очертания стали размываться, а кожа – просвечивать. Вторая струйка крови потекла по подбородку, в ушах засвистел ветер, и Робейн вдруг исчез. Он словно бы вынырнул из воды и оказался на кладбище. Уставший, измотанный, но счастливый от того, что наконец узнал правду.
– Обещаю, дружище. Мы еще встретимся?
Ответом ему была лишь звенящая тишина.
***
Как
Страшно представить, что подумал молодой извозчик, который доставил его домой, но Люциен был так благодарен ему за то, что не бросил на произвол судьбы его бестолковое тело, что отдал все деньги, которые при нем были. И хотя честный юноша долго сопротивлялся, в конечном счете мешочек оказался в его кармане.
Люциен Монтфрей часто возвращался по ночам. И первое время он проходил через главный вход, стучал до посинения, чтобы разбудить дворецкого, который мог бы ему открыть. Но дворецкий, как и все нормальные люди, любил по ночам спать в теплой постели, а потому ночные возвращения Лулу действовали ему на нервы. В конце концов он, едва ли не стоя на коленях, попросил своего молодого господина приходить через черный вход и вручил ему дубликат ключей. Отныне Лулу не беспокоил бедолагу, а проходил прямиком через кухню в свою комнату.
Сегодня, как и всегда, он стоял у черного входа, пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Маленький ключик то и дело тыкался в дерево, в дверную ручку, падал на пол, терялся в траве – иными словами, делал все, чтобы Люциен провел на пороге всю ночь. Не иначе как с божьей помощью Люциен все-таки отворил дверь и погрузился в темноту кухни.
Ясная голова никак не могла взять в толк, почему он не может контролировать тело. Почему руки упорно не слушаются, а ноги – отказываются следовать нормальному маршруту. По дороге до коридора он сшиб стул, больно ударившись ступней, наступил на хвост ничего не подозревающей спящей кошки, уронил графин с водой, когда собирался попить, и, в итоге, намочил этой самой водой свое пальто.
В коридоре мелких препятствий поубавилось, но появилась настоящая пытка – лестница. Проклятые ступеньки! Люциену уже самому становилось тошно от своей беспомощности. Он частенько выпивал во время культурного отдыха с другими молодыми дворянами, но никогда еще не пребывал в таком состоянии. Тело просто отказывалось признавать, что Лулу его хозяин. Существовало отдельно от него.
С горем пополам, бросив трость на пол и обняв руками перила, Люциен доковылял до второго этажа, где должна была быть его комната. Проклятое освещение! Почему нельзя оставлять свечи так, как делают в обычных домах? Как будто все в этом дворце умеют видеть в темноте. Кое-кто не может вообще-то. Хоть бы раз учли его мнение.
Лулу посчитал количество дверей на этаже. Три. Значит, пришел по адресу. Первая – комната Ромаэля. Вторая – Цирена. Последняя его. Странно только, что под ней виднеется желтая полоска света.
Кажется, он не оставлял свечей, но мог ведь и забыть погасить их. Он собирался в спешке. Как всегда.Люциен с размаху налетел на дверь, думал, получится за нее держаться во время борьбы с очередным ключом, но прогадал: дверь вдруг отворилась, и Лулу упал бы на пол, если бы вовремя не зацепился за ручку.
«Еще и дверь забыл закрыть. Когда-нибудь забуду собственное имя» – промелькнуло у него в голове, когда он поднимался.
Его взгляд привлекла одинокая свеча, оставленная на прикроватном столике, но усталая голова не стала делать никаких выводов. Ему ужасно хотелось спать, а кровать была рядом, разобранная, приготовленная ко сну, слишком притягательная, чтобы тратить время на раздумья. Он повалился на мягкую подушку и почувствовал, будто лежит в облаке, сжал пальцами одеяло и подтянул его к себе, подложив под щеку. Ему всегда нравилось спать, обнимая одеяло руками и ногами, как ребенок обнимает детскую игрушку. Закрыл глаза, чувствуя каждую расслабившуюся клеточку тела. Как вдруг кто-то взвизгнул от страха и удивления.
Лиссарина, спускавшаяся вниз, к слугам, чтобы попросить еще одну свечу, вернулась в комнату и схватилась за сердце, когда увидела на своей кровати чужие ноги в туфлях. В темноте она не сразу узнала владельца сей прекрасной, заляпанной грязью обуви, но когда светловолосая голова слегка приподнялась на крик, все встало на свои места.
Честное слово, она была готова схватить какую-нибудь статуэтку и ударить непрошенного гостя по голове. И она бы сделала это, если бы вовремя не рассмотрела в наглеце Люциена Монтфрея.
– Что ты здесь делаешь? – сказали они одновременно, и терпение Лиссарины едва ли не лопнуло.
– Это не твоя комната! – выпалила она, уперев руки в боки.
– А ты полуголая, – непонятно к чему заметил Люциен, и Лиссарина ахнула.
Она ведь действительно стояла в одной ночной рубашке. Быстро запахнула накинутый на плечи халат, завязала его лентой на талии и сложила руки на груди, все еще выражая недовольство. Хотя, откровенно говоря, спеси в ней поубавилось. Это замечание и совершенно невинный вид Люциена, обнимающего одеяло, застало ее врасплох.
– Вставай и убирайся из моей комнаты, – она подошла к нему и потянула за руку. – Найди другую ночлежку.
– Какая ты злая, – промычал Лулу, не открывая глаз. Она доставляла ему не больше неудобств, чем бабочка слону. – Вредина.
– Это я вредина? Тогда для тебя вообще слова не придумали, – она продолжала тянуть его за ладонь в надежде, что он свалится на пол, но либо сил у нее не хватало, либо Лулу за что-то крепко держался, только с места он не сдвинулся.
– Очаровательный. Вот мое слово.
– Мистер Очаровательный, будьте так любезны подобрать свое очаровательное тело и удалиться в собственные очаровательные покои, – процедила она сквозь стиснутые зубы.
– Не могу. Я уже сплю. – И рука, которую Лиссарина отпустила и которая безвольно болталась в воздухе, спряталась под подушку. Он перевернул голову на другой бок, завершая беседу.
– Проклятье! – прошипела Лиссарина злобно и села на краешек кровати, сложив руки на груди. Выглядела она словно обиженный жизнью ребенок. – А мне где ночевать прикажете, милорд?