Полмира
Шрифт:
— Думаю, лучше всего было бы, если б я никогда не произнес ни слова, — проворчал он себе под нос.
— Черт возьми, я бы уж точно не стала жаловаться, — услышал он бормотание Колючки, и как раз поворачивался, чтобы сделать ей выговор, о котором, несомненно, вскоре бы пожалел, когда веревку рвануло, его потащило в кучу листьев, и он, барахтаясь, едва устоял на ногах.
— Полегче! — взревел Досдувой и сильно потянул за свою веревку. Узел выскользнул со звуком щелкнувшего хлыста, он удивленно взвизгнул и свалился на спину.
Одда завопил: «Боги!», когда его
Захлопали крылья, птица взлетела в небо, и Южный Ветер накренился вперед, один из людей с другой стороны пронзительно закричал, когда его веревка рванула по его плечам и развернула его, сбивая вбок Фрора, и внезапно тяжесть потащила остальных, словно кегли.
Бренд увидел, что Колл со своей смолой наклоняется, в ужасе глядя, как высокий нос дрожит над ним. Он старался выкарабкаться, скользя на спине назад под скрежещущим килем.
Не было времени на первую мысль, не говоря уже о второй. Может, это было и хорошо. Отец Бренда всегда говорил ему, что мыслитель из него не очень.
В фонтане старых листьев он спрыгнул с пути, обматывая свою веревку вокруг ближайшего дерева — старого чудовища с толстым стволом и шишковатыми корнями, цепко хватавшимися за холм.
Все кричали друг на друга, доски стонали, дерево трещало, но Бренд не обращал на них внимания, уперев в дерево сначала один сапог, а потом и другой. С хрипом он заставил ноги и спину выпрямиться, держа веревку на плечах, туго натянул ее и встал сбоку от ствола, словно одна из ветвей.
Если бы он тоже был сделан из дерева. Веревка звучала, как натянутая струна арфы, его глаза выпучились от напряжения, пенька скрежетала по коре, скользила в его руках, цеплялась ему в ладони. Он сжал зубы, закрыл глаза и стиснул тряпки на веревке. Стиснул их так плотно, как Смерть стискивает умирающих.
Слишком тяжело, чтобы поднять. Намного тяжелее, но когда груз уже на тебе, какой у тебя есть выбор?
Скрежет усилился, когда Южный Ветер сдвинулся, и тяжесть росла, росла, и выдавливала из Бренда тихий стон, но он знал, что если ослабит колени, или спину, или согнет руки, веревка сложит его пополам.
На миг он открыл глаза. Солнце мелькало сквозь листья. На его дрожащих кулаках была кровь. Веревка дымилась у ствола. Голоса отражались эхом вдалеке. Он зашипел, когда веревка дернулась и засвистела, и снова выскользнула, вцепляясь в него так же верно, как пила.
Он не мог отпустить. Не мог подвести команду. Кости скрипели, пенька врезалась в его плечи, в руки, в ладони. Он был уверен, что его разорвет пополам, неровное дыхание рвалось в груди и с фырканьем вырывалось сквозь стиснутые зубы.
Он не мог отпустить. Не мог подвести свою семью. Все его тело дрожало, и каждая мышца горела от усилия.
В мире не осталось ничего кроме него и веревки. Ничего, кроме усилия, боли и тьмы.
А потом он услышал тихий голос Рин над ухом.
— Отпусти.
Он потряс головой, хныкая, напрягаясь.
— Бренд, отпускай!
В дерево вонзился топор, он упал, и мир перевернулся.
Его поймали сильные руки, опустили его, слабого, словно дитя, обмякшего, как тряпки.Колючка, и позади нее Мать Солнце, сияющая на щетине обритой стороны ее головы.
— Где Рин? — прошептал он, но вместо слов вышло лишь хрипение.
— Можешь отпустить.
— Уф. — Его руки все еще сжимались. Пришлось приложить немалое усилие, чтобы разжать пульсирующие пальцы, и Колючка начала разматывать веревку, темную от крови.
Она поморщилась и выкрикнула:
— Отец Ярви!
— Прости, — прохрипел он.
— Чего?
— Не стоило говорить это… насчет твоей матери…
— Заткнись Бренд. — Последовала пауза, и бормотание голосов в отдалении, птица в ветвях наверху выводила трель. — Больше всего меня гложет то, что я начинаю думать, что ты был прав.
— Да?
— Не увлекайся. Сомневаюсь, что это повторится.
Затем вокруг них собрались люди, размытые силуэты смотрели вниз.
— Ты видел когда-нибудь что-то подобное?
— На миг он удержал весь вес.
— Да уж, это достойно песни.
— Уже пишу стихи, — донесся голос Одды.
— Ты спас мне жизнь, — сказал Колл, глядя широко раскрытыми глазами, на его щеке было пятно смолы.
Сафрит поднесла горлышко меха с водой к губам Бренда.
— Корабль раздавил бы его.
— Корабль раздавил бы себя, — сказал Ральф. — И тогда мы бы не получили помощи для Гетланда.
— Нам бы самим помощь не помешала.
Даже глотать было тяжело.
— Я просто… сделал то, что сделал бы каждый.
— Ты напомнил мне одного нашего старого друга, — сказал Отец Ярви. — Сильная рука. Сильное сердце.
— Один взмах за раз, — сказал Ральф, и его голос немного дрогнул.
Бренд взглянул на то, что делал министр, и почувствовал приступ тошноты. Ожоги от веревок, ободранные и кровавые, обвивали его руки, словно красные змеи вокруг белых веток.
— Больно?
— Слегка щиплет.
— Слегка, блин, щиплет! — взревел Одда. — Слышали? Что рифмуется с «щиплет»?
— Довольно скоро будет больно, — сказал Отец Ярви. — И останутся шрамы.
— Отметины достойного деяния, — пробормотал Фрор, которого в том, что касалось шрамов, следовало признать экспертом. — Знаки героя.
Бренд поморщился, когда Ярви накладывал бинты на его предплечья. Теперь ссадины яростно горели.
— Тот еще герой, — пробормотал он, когда Колючка помогала ему сесть. — Я сражался с веревкой и проиграл.
— Нет. — Отец Ярви продел булавку через бинты и положил иссохшую руку Бренду на плечо. — Ты сражался с кораблем. И победил. Положи это под язык. — И он засунул Бренду в рот высушенный лист. — Это поможет с болью.
— Узел развязался, — сказал Досдувой, удивленно глядя на потертый конец своей веревки. — Что это за неудача такая?
— Такая, которая поражает тех, кто не проверяет свои узлы, — сказал Отец Ярви, свирепо глядя на него. — Сафрит, освободи место для Бренда в фургоне. Колл, ты останешься с ним. Убедись, что он не будет больше делать ничего героического.