Чтение онлайн

– Поехали, - ответил Энди.

Большой Джим хлопнул его по спине, положил руку на сутулые плечи Энди и повел его из поминального зала. Тяжелехонькой была его рука. Мясистой. Но ощущения дарила хорошие.

О своей дочери он ни разу не вспомнил. Погрузившись в собственную скорбь, Энди Сендерс напрочь о ней забыл.

2

Джулия Шамвей медленно шла по Коммонуэлс-Стрит, где жили самые богатые жители города, в сторону Мэйн-стрит. Уже десять лет, как удачно разведенная, она жила над редакцией «Демократа» с Горесом, своим стареньким валлийским корги [92] . Когда-то назвала его в честь большого мистера Грили [93] , который запомнился единственной фразой: «На Запад, юноша,

отправляйся на Запад», - но действительно его самой главной заслугой, по мнению Джулии, была работа в роли редактора газеты. Если бы сама Джулия могла делать свою работу, хотя бы наполовину так же эффективно, как делал когда-то свою в «Нью-Йорк Трибьюн» господин Грили, она считала бы себя успешной.

Конечно, ее Горес всегда считал ее успешной, что делало его в табеле о рангах Джулии наилучшей собакой в мире. Она выведет его на прогулку, как только доберется домой, а потом еще выше поднимется в его глазах, прибавив к его корму кусочки вчерашнего бифштекса. И им обоим будет хорошо, а ей хотелось, чтобы стало хорошо - хотя бы от чего-нибудь, хотя бы на чуток, - потому, что чувствовала она себя сейчас плохо.

Это состояние для нее не было новым. Все свои сорок три года она прожила в Милле, и то, что происходило в ее родном городе в течение последних десяти, нравилось ей все меньше и меньше. Ее беспокоила непостижимая разруха канализационной системы и мусороперерабатывающего завода, не смотря на вложенные в них средства; ее беспокоило неминуемое закрытие Заоблачной верхушки, городского лыжного курорта; ее беспокоило то, что Джим Ренни теперь обворовывает город еще сильнее, чем тогда, когда у нее возникли подозрения в отношении этого(а она подозревала, что он хорошенько приворовывает в течение многих десятилетий). И, конечно же, беспокоило это новое явление, которое казалось ей едва ли не слишком большим для постижения ее разумом. Каждый раз, стараясь вернуться к нему мысленно, она концентрировалась на какой-то отдельной детали, небольшой, зато конкретной: например, на том, что ей все реже и реже удается кому-то дозвониться по мобильному. А сама она не получила никаких звонков, что не могло ее не беспокоить, и даже очень. Не говоря о близких друзьях и родственниках из-за города, ей сейчас должны были бы беспрерывно названивать из других газет: Льюистоновской «Сан», Портлендской «Пресс Гералд», возможно, даже из «Нью-Йорк Таймс».

Имеют ли и другие люди в Честер Милле сейчас такие же проблемы?

Ей надо съездить к границе с Моттоном и увидеть все собственными глазами. Если она не сможет вызвонить Пита Фримэна, ее самого лучшего фотографа, снимет сама несколько кадров с помощью аппарата, который прозвала своим «чрезвычайным Никоном». Говорят, что там, вдоль границы с Моттоном и Таркер Миллом, установили какую-то карантинную зону - скорее всего, на границе с другими городами тоже, - но с этой стороны будет удобнее подойти достаточно близко к тому месту. Пусть попробуют ее прогнать, а впрочем, если этот барьер действительно такой непроницаемый, как говорят люди, словами все у них и закончится.

– Желаешь укусить, но трудно добраться, - произнесла она вслух. Действительно так. Если бы ее можно было бы достать словами, Джим Ренни спровадил бы ее в палату интенсивной терапии еще три года назад, когда она написала статью о той смехотворной проверке, которую здесь вела аудиторская служба штата. Он, конечно, многим прибрехивал о том, что подаст в суд на газету, но дальше попугиваний так ничего и не пошло; она даже хотела написать редакторскую колонку на эту тему, большей частью потому, что уже выдумала эффектный заголовок: ОБЕЩАННЫЙ ИСК ИСЧЕЗ ИЗ ПОЛЯ ЗРЕНИЯ.

О, да, она беспокоилась. Это было естественно, взирая на ее специальность. Непривычным было то, что ее беспокоило ее собственное поведение, и теперь, остановившись на углу Мэйн-стрит и Коммон, она задумалась.

Вместо того чтобы повернуть налево, на Мэйн, она оглянулась в ту сторону, откуда пришла. И потихоньку, тем тоном, которым по обыкновению обращалась к Горесу, пробормотала: «Не следовало бы мне оставлять девушку одну».

Джулия не сделала бы этого, если бы приехала туда на машине. Но она пришла туда пешком, а, кроме того - Доди так настойчиво отказывалась. От нее еще и чем-то пахло. Дурью? Возможно. Не то чтобы Джулия имела какое-то особое предубеждение против травы. Она тоже выкурила свою немалую часть за долгие годы. Возможно, это поможет девушке приглушить горе. Снимет остроту скорби, когда она наиболее болезненна.

– Не надо за меня переживать, - сказала Доди.
– Я поищу отца. Но сначала мне надо одеться, - и показала на свой халат.

– Я подожду, - ответила Джулия… хотя ей не хотелось ждать. Впереди у нее была длинная ночь, начиная с выполнения ее обязанностей перед псом. Горес сейчас, наверняка, уже едва не взрывается, после того как не получил регулярной прогулки в пять часов, да и проголодался он тоже. А вот когда он сделает все свои дела, тогда она уже поедет к тому барьеру, как его уже называют люди. Посмотрит собственными глазами. Сфотографирует, если там есть что фотографировать.

Да и тогда еще не конец. Надо подумать, не издать ли спецвыпуск «Демократа». Газета много значила для нее и, как она думала, для города тоже. Конечно, уже завтра утром все это может кончиться, однако Джулия имела ощущение - отчасти оно содержалось у нее в голове, а отчасти в душе, - что этого не произойдет.

И все-таки. Не следовало бы ей оставлять Доди Сендерс в одиночестве. На удивление, она будто бы держала себя в руках, хотя, может, она так спокойно отказалась из-за шока. И из-за дури, конечно. Однако же, на вид она была в полном порядке.

– Не надо меня ждать. Я не хочу, чтобы вы меня ждали.

– Не знаю, разумно ли тебе сейчас оставаться в одиночестве, дорогая.

– Я пойду к Энджи, - сказала Доди и, показалось, даже немного расцвела при этих словах, хотя слезы непрерывно котились ей по щекам.
– Она пойдет со мной искать моего отца, - кивнула она.
– Энджи мне нужна сейчас более всего.

По мнению Джулии, дочь Маккейнов имела разума только на чуть-чуть большие той девушки, которая унаследовала физические данные своей матери, но, к сожалению, мозг своего отца. Впрочем, Энджи была ее подругой, а при таких обстоятельствах задушевная подруга для Доди Сендерс значила намного больше, чем какая-то чужая тетка.

– Я могла бы пойти с тобой… - произнесла она нехотя, понимая, что даже в своем теперешнем тяжелом состоянии от свежей потери девушка, наверняка, заметит это ее нежелание.

– Не надо. Здесь всего лишь несколько кварталов.

– Ну, тогда…

– Мисс Шамвей,… а вы уверены? Вы уверены, что моя мама…

Очень неохотно Джулия кивнула. Она получила подтверждение от Эрни Келверта: бортовой номер самолета. От него она также получила и кое-что другое, вещь, которая должна была бы попасть в полицию. Джулия могла настоять, чтобы Эрни передал ее туда, если бы не ужасная весть о том, что Дюк Перкинс мертв, а его место теперь занимает этот некомпетентный лентяюга Рендольф.

Вещью, которую ей принес Эрни, были залитые кровью водительские права Клодетт. Они лежали у Джулии в кармане, в то время как она стояла на крыльце Сендерсов, там они и остались. Она отдаст их или Энди, или этой бледной, с растрепанным волосами девушке, когда случится другая, более подходящая возможность… но не сейчас.

– Благодарю вас, - сказала Доди печальным формальным тоном.
– А теперь уходите, пожалуйста. Мне не хотелось бы выглядеть невежливой, но…

Она так и не закончила свою мысль, просто закрыла двери посреди этой фразы.

И что сделала Джулия Шамвей? Выполнила приказ убитой горем двадцатилетней девушки, которая, возможно, была такой обдолбанной, что не могла даже отвечать за свои действия. Но самой Джулии было за что отвечать в этот вечер, в первую очередь она несла ответственность за Гореса. И за газету. Пусть люди и подсмеиваются с зернистых черно-белых снимков Пита Фримэна и витиеватых репортажей в ее «Демократе» о таких местных событиях, как бал «Очаровывающая ночь» в Милловской средней школе; пусть говорят, что польза от газеты состоит только в том, что она годится на подстилку в кошачий туалет - они в ней нуждаются и, особенно, когда случается что-то плохое. Джулия хотела, чтобы завтра утром они получили газету, даже если ей придется не спать целую ночь. А благодаря тому, что оба ее репортера уехали на уик-энд из города, так оно наверняка и будет.