Чтение онлайн

— Подожди, торопыга, — удержала ее Бланш, положив руку на плечо Оливии. — Ты ему ничем не поможешь.

— Мне пора.

— Не ходи туда! — крикнула Бланш в удаляющуюся спину Оливии.

Вокруг было полно немецких военных грузовиков и черных «ситроенов», которыми пользовались гестаповцы. Иногда в море стальных касок мелькали кепи французских жандармов, которые активно помогали фашистам в рядовых операциях по зачистке. Но на этот раз, как и сказала Бланш, масштаб был несравнимо больше.

На улицах стояли толпы людей в потрепанной одежде, которых сгоняли в грузовики. Некоторые

из несчастных держали в руках чемоданы или узлы с небогатым скарбом, другие были в рабочей униформе. Как ни странно, у горожан были совершенно безропотные лица, словно нацисты каким-то образом сумели убедить народ в правомочности своих действий. А может, эти люди просто хотели, чтобы страдания наконец закончились?

Оливию дважды останавливали и проверяли документы, и оба раза разворачивали, заставляя идти другой дорогой. В итоге, выбравшись из крохотной боковой аллейки, она оказалась на рю Лепик. Рынок процветал, несмотря на все тяготы военного времени. Сегодня как раз был базарный день, и местные домохозяйки вовсю торговались, пытаясь хоть немного сбить немыслимые цены и купить еды домочадцам. Жизнь шла своим чередом.

Оливия с трудом пробилась сквозь толпу к дому номер 17 и принялась колотить в дверь. Ей долго не отвечали, потом наконец послышалось тихое шарканье. Когда дверь открылась, сердце у девушки чуть не выскочило из груди. Перед ней стоял не Ласло, а одна из его соседок, маленькая старушка, носившая ему продукты. Ее морщинистое лицо застыло в маске скорби.

— За ним пришли сегодня рано утром. Раньше Ласло не трогали, ведь он совсем ослаб, но сегодня забрали.

Оливия не смогла сдержать слез.

— Его били?

— Он шел как агнец на заклание. Даже, кажется, улыбался в усы. А час спустя солдаты вернулись с другой машиной и вычистили всю квартиру Ласло. — Старушка отперла его дверь: — Вот, полюбуйся.

Оливия перешагнула порог. Мебели в квартире совсем не осталось, но в одной из комнат кучей валялись картины Ласло: разбитые рамы, разорванные холсты.

— Они забрали все его вещи, — пояснила хозяйка. — Даже старую одежду, краски и кисти. А картины уничтожили. Назвали их дегенеративным искусством, не отражающим реальности. — Она погладила по спине Оливию, которая рыдала от беспомощности. — А я вот тебя спрошу: что такое реальность? Кто знает?

— Вот она, реальность, — всхлипнула Оливия, указывая на гору уничтоженных картин. — Работы гения, превращенные в хлам.

— Что поделаешь, — сказала старушка. — Но он знал, что за ним придут, и передал мне кое-что для тебя. Вещица у меня в квартире. Идем.

Оливия поплелась за соседкой, покинув жилище Ласло, которое теперь стало пустым и мертвым, как прошлогоднее птичье гнездо, свалившееся с ветки. Казалось, тут никогда и не жили, а от художника остались лишь обломки искусства, в которое он вложил всю жизнь.

Квартиру старушки окутывал пар с ароматом требухи, которую она варила на плитке. Соседка подошла к шкафу и принялась рыться внутри.

— Ласло попросил хорошенько спрятать подарок. Сказал, что ты обязательно придешь. Куда я ее положила? А, вот же она, прямо у стенки.

Она протянула Оливии маленькую картину в раме. На холсте была изображена сидящая возле окна молодая женщина со светлыми волосами и голубыми глазами. Оливия поняла, что держит в руках собственный портрет, хотя не могла вспомнить, чтобы для него позировала. Наверное, Вайс писал по памяти или делал наброски, пока она занималась своей работой. В полотне безошибочно узнавался свободный, насыщенный жизнью и светом стиль художника,

а лицо девушки лучилось надеждой и невинностью. Сквозь слезы Оливия разобрала подпись на обороте: «La Suedoise», «Шведская девушка».

Доктор Бланке принял Шанель с холодной официальностью. Встреча проходила в отеле «Мажестик», огромном дворце на авеню Клебер, где Коко когда-то бывала на роскошных праздниках и приемах. Теперь там размещалось немецкое командование. Именно там окопался доктор Бланке, неустанно руководя конфискацией собственности евреев — от заштатных пекарен до крупных фабрик.

Курт Бланке и в прошлую встречу не показался благодушным, а теперь от него веяло просто арктическим холодом. Когда адъютант проводил Коко, Шпаца и Рене в его кабинет, адвокат бросил на них лишь мимолетный взгляд, блеснув очками, и указал на три жестких стула перед его столом, продолжая что-то строчить.

Коко села на средний стул, а Рене де Шамбрюн и Шпац фон Динклаге, надевший ради такого случая серую военную форму вермахта, устроились по бокам от нее. Коко была в платье из кремового кружева, сшитом по ее эскизу.

Со стены над столом на них смотрели портреты Адольфа Гитлера, Германа Геринга и Генриха Гиммлера. Противоположную стену украшал флаг с огромной свастикой.

Долгое время в кабинете раздавался только скрип пера о бумагу. Коко наблюдала за адвокатом с растущим раздражением. Ей не терпелось узнать, как продвигается ее дело с Вертхаймерами. Наконец Бланке надел колпачок на ручку, сложил бумаги в папку и поднял взгляд на посетителей.

— Ваш иск отклонен, — коротко объявил он.

Коко чуть не вскочила со стула. После всех переживаний, после мук совести и чувства вины она ожидала чего угодно, только не этого.

— Что вы имеете в виду?

— Вами изначально были предоставлены неточные сведения, — ответил гестаповец. — Братья Вертхаймеры ныне проживают в Соединенных Штатах. Компания, производящая духи, находится в собственности Феликса Амио, президента SECM [43] . Профессор Амио — ариец, конфискация принадлежащих ему активов невозможна.

— Но это же просто прикрытие! — взорвалась Коко. — Типичный трюк Вертхаймеров!

— Профессор Амио, — продолжил доктор Бланке, — владеет несколькими патентами на тяжелые и легкие бомбардировщики, которые производит его компания. Он друг и соратник Германа Геринга, вместе с которым занимается реализацией многих проектов люфтваффе.

— Что?

— Сейчас он строит транспортные и военные самолеты для Германии.

— Возмутительно!

Рене де Шамбрюн, уже догадавшийся, в какую сторону дует ветер, стал шептать ей на ухо:

— Коко, ничего не поделаешь. Придется отступить.

— Тебе легко отступать, — огрызнулась она. — Это не твои деньги! — Когда модельер снова обратилась к доктору Бланке, голос у нее дрожал: — Вы хотите сказать, Геринг якшается с этими евреями?

Шпац торопливо схватил Коко за руку, чтобы заставить ее замолчать. Доктор Бланке всего лишь приподнял бесцветные брови, но от этого его гримаса не стала менее угрожающей.

— Советую вам следить за своим языком, мадам, — отчеканил он.