Парижанки
Шрифт:
— Не будь ты такой взбалмошной, из тебя не получилось бы такого превосходного агента.
Как всегда, он ушел первым, так крепко обняв Оливию на прощание, что у нее перехватило дыхание.
— Береги себя, селянка.
— Ты тоже береги себя, дурень.
И Джек исчез.
Глава двадцатая
В декабре наконец случилось то, чего все ждали. Америка вступила в войну.
В начале месяца Япония атаковала Перл-Харбор. Неделю спустя Германия объявила войну США, и Рузвельт начал мобилизацию. Спящий гигант очнулся и полез за своей дубиной. Мир замер на две недели, а потом пришло Рождество.
Париж Оделся в снежный покров, но праздничная погода не принесла радости горожанам. Вернее, некоторым
В «Ритце» устроили грандиозное празднество. Здесь, в самом сердце замерзающего и голодающего Парижа, в каждом камине пылали дрова, а столы ломились от угощений. Оркестры играли сентиментальную немецкую музыку, под которую танцевали пары и вручались дорогие подарки. Генерал фон Штюльпнагель добыл огромное святочное полено [46] , которое несколько дней тлело в камине гостиной. Отель украсили блестящей мишурой, а огромная ель, установленная возле парадной лестницы, неизменно вызывала у посетителей восхищенные вздохи. Среди привычных украшений на елке мелькали шары со свастикой, а макушку вместо звезды украшала серебряная голова Гитлера.
46
В Европе на Рождество принято сжигать в очаге большой чурбан, чаще дубовый; традиция уходит корнями в языческие верования.
Хотя в праздничные дни работникам отеля приходилось трудиться гораздо больше, после Перл-Харбора люди с трудом сдерживали радость. Они наконец увидели надежду в безнадежном ходе войны. Баланс сил не может не измениться! Нацистская Германия не сумеет противостоять США!
В сочельник все собрались вокруг радиолы в столовой для старшего персонала. Прослушивание иностранных радиопередач каралось смертью, но в «Ритце» научились хорошо прятать приемник и внимательно следили за дверями.
Передавали речь президента Рузвельта из Вашингтона, когда он зажигал огни на рождественской ели в Белом доме. Уинстон Черчилль, который в это время был в США с визитом, тоже сказал пару слов. Вальяжные уверенные голоса государственных деятелей сопровождались мелодией звездно-полосатого гимна. Оливия и все остальные работники обнимались и целовались, дарили друг другу приятные мелочи и сласти.
Последовавшее празднование Нового года прошло еще веселее. Самые важные германские лидеры — Геринг, Гиммлер и Борман — вернулись на родину, и оставшиеся офицеры резвились как дети без родительского присмотра.
Майор Зеринг в приступе озорства съехал по перилам лестницы с четвертого этажа, что само по себе было спортивным достижением, если учесть количество поворотов. Впрочем, удивляться не приходилось, поскольку Ганс-Юрген был олимпийским атлетом, в свое время занимавшимся конным и лыжным спортом.
Офицеры люфтваффе сражались на дуэлях багетами и устраивали соревнования, кто выпьет больше шампанского. В ресторанах собиралось столько народу, что танцующим парам в праздничных колпаках, которые раздавал отель, удавалось разве что слегка покачиваться в унисон впритирку друг к другу.
Ресторанная кухня приготовила роскошный ужин на самый изысканный вкус, а в полночь раздался оглушительный салют из петард, трещоток и игрушечных труб, после которого гости выбежали на снег и некоторые излишне возбужденные натуры даже стали палить в небо из табельного оружия. Дамы визжали и рвались обратно, под укрытие крыши, боясь, что пули начнут падать вниз. Большая часть работников отеля, наевшись и напившись остатков с праздничного стола, заснула на полу в дальней комнате, не в силах вернуться домой.
Однако вскоре жизнь вернулась в привычное русло. Вступление Америки в войну не принесло быстрых результатов. Бои по-прежнему шли на дальних фронтах, и для большинства
горожан реальность сводилась к борьбе за еду и топливо. Париж в окружении холода и мрака казался подземным городом-призраком, лишенным света и тепла, и первыми жертвами лишений вновь стали старики, дети и ослабленные болезнями жители.А в середине апреля, когда в саду Тюильри зацвели вишни и магнолии, Оливию арестовало гестапо.
Сам арест произошел с хорошо отрепетированной легкостью и простотой, которые можно было даже принять за вежливость. К девушке подошли двое в гестаповской форме, обратились к ней «мадемуазель» и попросили поехать с ними в штаб, чтобы ответить на несколько вопросов.
— Всего на час или два, — заверил ее один из них.
Оливии, которая была слишком удивлена, чтобы испугаться, позволили снять форму экономки и переодеться в повседневную одежду. Однако девушка сохранила ясность мыслей и успела спрятать наполовину отснятую пленку среди мусора, а сам «Минокс» засунуть в привычный тайник за трубами с горячей водой. Из «Ритца» на рю Камбон ее перевезли так быстро, что этого почти никто не заметил. Снова пошел снег, скрывая следы происшествия.
Только когда Оливию затолкали в кузов грузовика, она начала паниковать.
Там вместе с ней оказалось еще несколько женщин. Девушка попыталась поздороваться с ними, но солдат, сопровождавший заключенных, наставил на нее винтовку.
— Никаких разговоров. Побереги голос, чтобы было чем кричать. — И он толкнул Оливию с такой силой, что та упала навзничь.
После этого солдат закрыл откидной борт кузова, и внутри стало совсем темно.
Пока грузовик грохотал по мостовым Парижа, женщины потихоньку шептались. Две из них, мать и ее дочь-подросток, были еврейками: у них на пальто виднелись нашивки с желтыми звездами. Их арестовали за попытку передать швейную машинку родственникам в грешно. Префект полиции объявил, что перемещение из Парижа любой собственности, принадлежащей евреям, карается законом.
— Они собираются открыть специальный магазин, — прошептала женщина, — где будут продавать конфискованную у евреев домашнюю утварь.
Раньше Оливия ни за что на свете не поверила бы в такую дичь, но теперь уже знала, что может произойти все что угодно.
Остальных женщин в грузовике арестовали либо за проституцию, либо за торговлю на черном рынке. Одна из них подтянулась к крошечному окошку, забранному решеткой.
— Нас везут во Френ, — объявила она.
В ответ ей раздались возгласы отчаяния. Оливия поначалу думала, что их везут в кабинет дознавателей гестапо на авеню Фош, и похолодела. В городке Френ к югу от Парижа, где размещалась крупная гестаповская тюрьма, заключенных могли сразу казнить. Шансов выбраться оттуда через пару часов практически не было.
— Френ — самое худшее место, — проворчала одна из проституток. — Тюрьма находится в нескольких милях от Парижа, и обратно заставляют идти пешком.
— Если отпустят, — мрачно отозвалась другая. — Потому что оттуда много народу отправилось прямиком в Аушвиц.
Самая молодая из женщин расплакалась. Ее арестовали за детоубийство: она только что сделала подпольный аборт и кровь еще не остановилась. Оливия попыталась утешить бедняжку, обняв ее и отдав свой носовой платок, чтобы та смогла унять кровотечение.
Они ехали еще около часа и прибыли к воротам тюрьмы под сильным снегопадом. Опустив головы, дрожа в неподходящей одежде, женщины вылезли из грузовика, после чего их развели в разные стороны.
Оливия оказалась в одиночной камере с голыми стенами из влажного кирпича и единственным зарешеченным окном, расположенным слишком высоко, чтобы в нет можно было выглянуть. Вместо кровати прямо на полу валялся соломенный матрас, кишащий насекомыми.
Какое-то время она просидела на корточках в дальнем от матраса углу, обхватив колени руками. В голове роились вопросы. Ее арестовали из-за американского гражданства? Или нацисты схватили Джека и он под пытками выдал ее имя? Или на нее донесла Хайке Шваб, давно грозившая ей подобным исходом?