Чтение онлайн

Де Шамбрюн тоже положил руку на плечо Шанель, но она стряхнула ее.

— Я пришла к вам за помощью, а вы хотите сказать, что меня опять обокрали?

— Коко, — пробормотал де Шамбрюн, — ради бога, замолчи.

— Не буду молчать! — взорвалась она. — Это немыслимо!

Доктор Бланке тоже позволил себе проявить эмоции. Его и без того тонкие губы еще больше сжались.

Я оказался в крайне неудобном положении перед рейхсмаршалом. И жалею, что не получил всей информации до того, как начал действовать. Будь обстоятельства известны мне заранее, я не стал бы противоречить интересам Германа Геринга. Должен вам сообщить,

что шансов на успешное разрешение этого дела не существует.

— Но вы обещали!

— Дорогая, — быстро заговорил Шпац, — евреи обезопасили свое состояние, и теперь оно находится под зашитой Геринга. Здесь доктор Бланке ничего поделать не может.

Коко умоляюще протянула руки к адвокату:

— Я дала вам двадцать миллионов франков!

— Вертхаймеры предоставили в распоряжение рейхсмаршала сумму в пятьдесят миллионов франков.

— Пятьдесят миллионов? — повторила потрясенная Шанель, осознав, что Пьер Вертхаймер снова ее обсчитал, обхитрил и обошел, выдвинув более выгодное предложение. — А как же мои деньги?

— Средства, переданные вами гестапо, израсходованы. Всего доброго.

Коко открыла рот, чтобы возразить, но, к большому облегчению фон Динклаге и де Шамбрюна, не смогла издать ни звука.

Рене де Шамбрюн поблагодарил доктора Бланке за уделенное время, а фон Динклаге отсалютовал, после чего мужчины подхватили под руки свою оторопевшую спутницу и вывели ее из кабинета, не проронив больше ни слова.

Когда они уже спускались по ступеням крыльца, к Шанель вернулся дар речи.

— Я рыдала от жалости к этому мерзавцу Вертхаймеру! — прошипела она сквозь зубы. — Рыдала! А он меня снова обхитрил!

— Геринг хочет с тобой познакомиться.

Арлетти открыла глаза.

— Зачем?

Зеринг рассмеялся.

— Странный вопрос. Все хотят с тобой познакомиться.

Они лежали в постели в его номере, все еще не размыкая объятий после бурного соития. Кожа Зеринга поблескивала мелкими капельками пота, а Арлетти, как всегда, сохраняла прохладную отстраненность, несмотря на страсть, которой только что отдавалась. Она приподнялась на локте, чтобы дотянуться до бокалов с шампанским, которые стояли на прикроватной тумбочке. Любовник воспользовался этим, чтобы поцеловать ее в грудь, и актриса зарылась лицом в его шевелюру. Арлетти испытывала к этому мужчине почти материнские чувства, которые удивляли ее саму. У нее не было детей, не было даже желания их иметь; видимо, теперь подавленная тяга к материнству проявилась в желании называть Зеринга Фавном и окружать заботой и лаской.

— Он знает о нас? — спросила Арлетти.

— Разумеется.

— Отношения между немецкими служащими и французскими женщинами строжайше запрещены.

Он взял бокал с шампанским у нее из рук.

— Запрещены, но далеко не строжайше, моя дорогая Лань. Достаточно посмотреть вокруг.

— Между простым солдатом, заведшим французскую подружку, и нашими отношениями существует принципиальная разница. Ты сам слышал, как шушукались в зале, когда мы на днях пришли в театр.

— Тебе показалось.

— Вряд ли. Я боюсь Геринга.

— Не стоит. Он очень хорошо ко мне относится, еще со времен Испании. Я его протеже, я ведь говорил. — Ганс-Юрген жадно выпил и протянул ей бокал, чтобы она наполнила его снова. — И он сам

пригласил нас на чай в свой номер. Ты очаруешь рейхсмаршала.

— Неуверена.

— Почему ты так пессимистично настроена?

— Я уже назвала причину. К тому же я старше тебя на десять лет. Да и репутация у меня не лучшая.

Зеринг улыбнулся.

— Да, ты действительно старая и коварная хищница.

— А ты просто Фавн на слабых ножках, припавший к моей груди в поисках молока. Будь я твоим отцом или тем, кто питает к тебе отеческие чувства, я бы с большим подозрением отнеслась к такой «лани». А то и взяла бы лук и пустила стрелу прямо ей в сердце

— Не глупи. — Он забрал у Арлетти бокал и поставил на стол, а потом лег на нее сверху, раздвигая ей бедра коленями. Он уже был готов к следующему раунду.

— Ты немец до мозга костей, — промурлыкала она. — Стоит только заговорить про охоту, как ты готов стрелять.

— Я готов любить тебя. Остальное меня не интересует.

Ей нравилась ненасытность Ганса-Юргена, его молодой пыл и выносливость. Ее уже давно, со времен далекой юности, не любили с такой страстью. Прежние любовники актрисы, возможно, были нежнее и искуснее, однако их чувства казались эфемерными. Зеринг умел проявлять мягкость — но не в постели. Он был однозначно образованнее и воспитаннее Арлетти — но не в постели. Он мог быть задумчивым и лиричным но не в постели. А в постели он неизменно удивлял актрису безудержным пылом и неутомимостью.

Она закрыла глаза и отдалась своему Фавну, который стремительно превращался в неистового быка.

Когда вошла Хайке, Оливия, убиравшая номер, инстинктивно отпрянула, шагнув за кофейный столик. Ее маневр не ускользнул от внимания немки, и та усмехнулась.

— Можешь больше от меня не прятаться.

— Чего ты хочешь?

— Ничего. Только сказать auf Wiedersehen [44] . — Она внимательно изучала Оливию черными поросячьими глазками. — Будешь по мне скучать?

— Ты уходишь? — удивилась Оливия.

— Я увольняюсь из «Ритца». Только теперь по своему желанию: нашла место получше.

Оливия постаралась скрыть свои чувства и удержалась от вздоха облегчения. Теперь можно забыть и о страхе перед Хайке, и о перспективе расправы с ней.

— Я рада за тебя.

— Еще бы. Ты сможешь заниматься своими темными делишками, и за тобой некому будет присматривать. Но рано или поздно ты допустишь ошибку, и тогда берегись.

— Ничем таким я не занимаюсь.

— Так я и поверила. Ты не донесла на меня Озелло после того случая в прачечной?

— Нет.

— Почему?

— Это личное дело. — Впрочем, Хайке не знала, что Оливия все же рассказала о нападении, причем тому, кто мог наказать Шваб гораздо строже, чем месье Озелло. — Не хотела, чтобы у тебя были неприятности.

Хайке склонила голову к плечу.

— Или тебе понравилось? Совсем чуть-чуть.

— Нет, ни капельки.

— Может, ты все же меня любишь? Чуть-чуть.

Оливия постаралась поскорее отвлечь немку: