Парижанки
Шрифт:
— Это твоя ферма?
— Моего отца. Он уже немолод. Надеюсь, когда вернусь домой, он встретит меня на крыльце.
Из-за виски и разговоров о доме у Оливии слезы навернулись на глаза.
— Что мы здесь делаем, Джек?
— Мне-то известно, что я здесь делаю. Надеюсь, и тебе тоже.
— Я все время слышу, что это не наша битва и что мне надо вернуться домой.
Он снова протянул ей флягу.
— На одной из фотографий, которую ты сделала, оказалось письмо Адольфа Гитлера к Герингу о разработках стратегического бомбардировщика. То есть самолета, который может взлететь на западе Франции, подняться на высоту
— Немцы собираются напасть на США? — ужаснулась девушка.
— Если мы не вступим войну, ее нам навяжут. Европа послужила только началом. Теперь нацисты вторглись в Россию. Они не остановятся, Оливия. Так что не имеет значения, куда ты поедешь, потому что война доберется и туда тоже. Вот почему ее называют Второй мировой.
— Давай сюда свой виски, — решительно произнесла Оливия, протянув руку за флягой.
Джек стал ходить по студии, рассматривая картины.
— А ты очень хорошая художница, — заявил он со свойственной ему прямотой. Впервые он проявил интерес к ее работам.
— Недостаточно хорошая, чтобы мои работы продавались.
— Размести картины в галерее, и они уйдут за большие деньги. У тебя талант. А все остальное зависит от точки зрения. Бриллиант в канаве будет лишь одним из камней, а в витрине ювелира ему поставят ценник со множеством нулей.
— Ну спасибо за жизненный урок.
— Если забыть о попытке изнасилования, — вдруг сказал Джек, повернувшись к ней, — как думаешь, Шваб может что-нибудь знать?
— Трудно сказать, — протянула Оливия. — Она вечно всех обвиняет. Хайке и до войны была не самым приятным человеком, а после года в лагере для интернированных еще больше озверела. Говорит, что согревалась, избивая других заключенных. Может, она даже убила кого-нибудь.
Джек крякнул.
— Придется с ней разобраться.
— В каком смысле?
— Я вижу три выхода из этой ситуации. Ты даешь ей то, чего она хочет…
— Нет!
— Или продолжаешь делать свое дело, надеясь, что она тебя не поймает.
Оливия нахмурилась:
— А третий вариант?
— Я позабочусь, чтобы она исчезла.
Девушка настолько испугалась, что подавилась виски.
— Ты хочешь сказать, что убьешь ее?
Джек пожал плечами.
— Зачем тебе подробности? Я сделаю так, чтобы она больше тебя не преследовала.
Оливия уставилась на него, вспомнив, как он холодно предупредил ее: если она окажется предателем, то «закончит на дне Сены». И сейчас лицо и голос Джека оставались спокойными, словно речь шла о мелком препятствии, а не о человеческой жизни. Такая черствость задела девушку.
— Не хочу, чтобы это было на моей совести.
— Шваб же сама призналась, что работает на гестапо. Она враг.
— Не убивай ее, Джек.
— В таком деле я не могу руководствоваться твоими желаниями. Хайке представляет собой прямую угрозу тебе. Ты ценный источник, и мой долг тебя защитить.
— Вот, значит, что я для тебя такое? Ценный источник?
Его серые глаза стали холодными и колючими.
— Я предупредил с самого начала: это не игра. Если Шваб одержима тобой и следит за каждым шагом, то рано или поздно поймает тебя. И не верь ее обещаниям, будто она не станет на тебя доносить. Обязательно станет. Тогда пожалеешь, что она осталась в живых. И сама будешь мечтать о смерти.
— Черт тебя побери, —
только и сказала она.Тепло, зародившееся внутри благодаря виски, улетучилось. Для нее напиток сначала раскрылся летним жаром, чтобы потом обдать леденящим холодом.
— Есть еще новости?
— Да, — нехотя кивнула девушка. — Мари-Франс увольняется. Больше не может работать с нацистами. Возможно, я получу ее место.
— Экономки? — Джек в задумчивости покачал головой. — Это отразится на твоем доступе к информации?
— Может быть. Я больше не буду убирать в номерах и менять постельное белье. Но у меня появятся основания входить в любой номер в любое время. Экономки должны проверять состояние комнат после уборки, приносить свежие цветы, наполнять бар напитками и так далее. Мне дадут связку ключей от номеров, и я смогу бывать почти всюду. И не придется спешить: я смогу выбрать время и зайти в комнату в отсутствие постояльца.
— То есть ты окажешься в лучшем положении?
— Я же сказала, пока ничего не решено.
— Ладно. — Он глянул на часы. — Уже поздно. Я заночую здесь. Возражения есть?
— Ты сам сказал, что мои желания не имеют значения.
Джек молча пожал плечами и стал готовиться ко сну. Оливия наблюдала за тем, как он разделся до пояса и умылся в раковине в углу комнаты. Американец обладал сухим, но сильным телом, с широким плечами и гибкой талией. Легко было представить, как он из охотничьего ружья убивает оленя с той же бесстрастностью, с какой говорил об устранении Хайке Шваб.
Однако рядом с ним по необъяснимой причине было спокойно. Мысль о том, что Джек готов убить ради ее защиты, дарила ощущение безопасности. Оливии подумалось, что похожие чувства у нее возникали в детстве, в Линдстреме, где на ферме держали собак. Крупные свирепые звери с острыми клыками, потомки волкодавов, прибывших с первыми эмигрантами из Швеции, были не очень-то домашними, но девочка знала, что псы никого к ней не подпустят.
Пока гость Оливии мылся и вытирался ее полотенцем — разумеется, даже не спросив разрешения, — она переоделась в пижаму и легла в кровать. Джек был первым и единственным мужчиной, поцеловавшим ее после смерти Фабриса, а теперь станет первым и единственным, с кем она разделит постель. В этом девушке виделась горькая шутка судьбы.
Он выключил свет и подошел к кровати.
— Двигайся, селянка.
— Сам двигайся, дурень.
Вместо ответа он бесцеремонно перекатил ее к стене и занял место между ней и остальным миром. Оливия услышала, как скрипят пружины, прогибаясь под его весом.
— Ты прямо как огромный пес, — раздраженно бросила она.
— А ты тогда кто такая? — не остался он в долгу.
Она молча лежала в темноте, глядя в стену и стараясь не касаться соседа. Голова разрывалась на части от мыслей. Наконец девушка тихо попросила:
— Пожалуйста, не трогай Хайке.
— Я не могу позволить тебе рисковать, — возразил Джек. — Не надо жалеть ее потому, что она призналась тебе в любви. Она любит тебя не больше, чем свинья любит яблоки, и может сожрать тебя целиком.
— Она ведь женщина.
— Да, но опасная женщина.
Оливия немного помолчала, а потом призналась:
— Я думала, ты посмеешься надо мной, если я об этом расскажу.
— Почему?
— Не верила, что воспримешь происшествие всерьез. Раньше я и не знала, что женщины способны на такое.