Чтение онлайн

Я отворачиваюсь, отказываясь признавать точность его наблюдения.

— Профессиональная привычка.

— Ценная привычка, — возражает он, возобновляя свое методичное очищение. — И именно по этой причине ты находишься здесь, а не в общем центре разведения.

Когда его чешуя задевает внутреннюю поверхность моего бедра, мое тело отвечает немедленной выработкой влаги, несмотря на отвращение моего разума. Реакция автоматическая, неконтролируемая — условный рефлекс на то самое существо, которое переписало мою нейрохимию. Зависимость от яда создала биологические цепи, более эффективные, чем любые физические путы

когда-либо могли бы быть.

— Твое тело помнит то, чему сопротивляется твой разум, — отмечает Неззар; его язык пробует в воздухе доказательства моего невольного возбуждения.

Я отворачиваюсь; унижение жжет меня изнутри.

— Химическая реакция. Ничего более.

— И тем не менее, куда более эффективная, чем решетки или цепи, — отвечает он; в его голосе звучит та ужасная терпеливость, свойственная хищникам, которые знают, что их добыча не может сбежать. — Яд привязывает тебя ко мне полнее, чем любое физическое ограничение.

Правдивость его слов ранит сильнее любого оскорбления. Мое тело стало моей тюрьмой, моя биология омеги перепрошита так, чтобы жаждать того самого, что олицетворяет мой плен. Я потратила годы на разработку подавителей специально для того, чтобы избежать этой участи, только для того, чтобы испытать ее в самой экстремальной форме.

Закончив очищение, Неззар выводит меня из бассейна на приподнятую платформу, покрытую специальным мхом, который мгновенно начинает впитывать влагу с моей кожи. Текстура кажется невероятно мягкой для моего всё еще чувствительного тела, обеспечивая комфорт, который я отказываюсь признавать вслух.

— Теперь, когда твой разум прояснился, — говорит он; его кольца располагаются вокруг платформы, почти не касаясь меня, — нам нужно обсудить некоторые вопросы.

— Какие вопросы могут существовать между похитителем и пленницей? — спрашиваю я, находя крупицу смелости, чтобы нарушить молчание, которое я хранила, когда не была потеряна в вызванной течкой мольбе.

— Твои ботанические исследования, — просто отвечает он. — И твой успешно подавляемый статус омеги. И то, и другое представляет собой ценные знания.

Ну конечно. Мне следовало бы догадаться раньше. Он оградил меня от центров разведения не из извращенной доброты. Мои научные знания делают меня активом, который стоит эксплуатировать во многих направлениях.

— Мне нечего вам сказать, — лгу я, мысленно каталогизируя контакты сопротивления, которые я должна защитить, формулы подавителей, которые я разработала, сеть омег, которых я помогала скрывать от обнаружения.

Неззар изучает меня; золотые глаза пугающе неподвижны — манера, присущая видам рептилий.

— Твое сопротивление тщетно, — констатирует он тоном скорее констатации факта, чем угрозы. — Но также и интригующе. Большинство омег полностью подчиняются после того, как испытают яд нагов.

Вместо того чтобы наказать мою строптивость, как я ожидала, он кажется почти довольным брошенным мной вызовом. Его кольца смещаются, свободно обвивая меня в позе, которая, видимо, стала нашей типичной позой для расслабления — сдерживающей, но не причиняющей боли. Я могла бы двигаться внутри круга его массивной фигуры, но не сбежать из него. Как и всё в моей новой реальности, он предлагает иллюзию выбора, сохраняя при этом абсолютный контроль.

— В конце концов ты расскажешь всё, — продолжает он с

той ужасающей терпеливостью, свойственной его виду. — Яд гарантирует это. Но мне любопытно, как долго ты будешь поддерживать эту бессмысленную борьбу.

По мере того как день переходит в вечер, я открываю для себя новые детали моей роскошной тюрьмы. Специализированное освещение меняется, имитируя естественные циклы. Спальное гнездо на приподнятой платформе кажется спроектированным специально для комфорта человека, несмотря на то, что находится в комнате, явно построенной для физиологии нагов. Еда появляется через систему доставки, которую я еще не понимаю; она включает свежие продукты и варианты с высокой плотностью питательных веществ, что говорит о тщательном учете диетических потребностей человека.

Каждый продуманный элемент делает мой плен более запутанным, его всё труднее категоризировать простой ненавистью. Ученый во мне ценит экологическую инженерию, в то время как женщина во мне остается в ужасе от психологического воздействия такого специализированного внимания. Стокгольмский синдром начинается с небольших удобств, с похитителей, которые кажутся разумными, с моментов доброты, которые создают когнитивный диссонанс.

Когда наступает ночь и мое истощение становится очевидным, Неззар ведет меня к спальному гнезду.

— Отдыхай, — инструктирует он, хотя в его тоне нет той резкости, которую подразумевает это слово. — Твоему телу требуется восстановление после продолжительной течки.

Я ложусь, потому что у меня нет альтернативы, потому что усталость подрывает сопротивление, потому что измененная биохимия моего пост-течного состояния требует сна для обработки гормональных изменений. Кольца Неззара располагаются вокруг гнезда, не касаясь меня напрямую, но находясь в позиции, позволяющей засечь любое движение. Послание недвусмысленно: я остаюсь под стражей, даже во сне.

Когда сознание угасает, одна ужасная правда следует за мной в сны: яд изменил меня так, как я еще не до конца понимаю. Моя обостренная чувствительность к присутствию Неззара, продолжающаяся реакция моего тела на его близость, то, как мои чувства кажутся острее, чем до течки — всё это указывает на нейронные пути, перепрошитые биохимией, с которой я никогда не сталкивалась в своих исследованиях.

Я — ученый, ставшая собственным экспериментом. Исследователь, которого теперь исследуют. Наблюдатель, превратившийся в наблюдаемого.

И где-то под страхом и обидой кроется самый ужасающий вопрос из всех: сколько от меня самой останется, когда трансформация завершится?

ПРИВИЛЕГИИ ЛАБОРАТОРИИ

Неделя плена проходит с пугающей легкостью. Мое тело принимает присвоение Неззара — теперь это ежедневное явление после спада моей течки — с готовностью, от которой я сгораю со стыда. Зависимость от яда не просто психологическая; она выжжена в моей нервной системе, биохимическая аддикция более мощная, чем любое вещество, которое я когда-либо изучала. Каждый вечер, когда его мускулистая длина окутывает меня, моя плоть откликается раньше, чем разум успевает хотя бы сформулировать протест.