Чтение онлайн

– Значит, вы признаете свою вину в убийстве?
– потребовал ответа Главный Судья.

– Я горжусь этим!

– И вы не станете заявлять о каких-либо особых обстоятельствах?

– Разве вы их примите?

Толпа разразилась неистовым, неразборчивым гомоном, и Главный Судья ударил молотком. Он повернулся к своим коллегам-судьям. Двое из них смотрели на обвиняемую с негодованием, превосходившим его собственное. Двое других, оба очень пожилые мужчины, сидели, склонив головы и нервно теребя свои мантии.

Жак почувствовал, как его пульс участился от надежды, недавно казавшейся невозможной. Неужели все-таки...? Энн повернулась к нему, впервые с нерешительностью, и они посмотрели друг другу в глаза.

По короткому кивку Главного Судьи бейлиф, все еще дрожа, начал проведение голосования членов Суда.

Первые два судьи гневно подняли руки, показывая, что они голосуют за то, чтобы оставить в силе смертный приговор суда низшей инстанции. Третий судья поколебался, затем вытянул обе руки ладонями вниз.

Это вызвало взрыв аплодисментов на трибунах. Первое голосование ладонями вниз всегда вызывало такую реакцию, поскольку единогласное голосование за казнь было сравнительно скучным мероприятием.

Но аплодисменты стихли, когда четвертый судья медленно вытянул обе руки ладонями вниз. Раздались разрозненные свист и ругань. Толпа всколыхнулась. Неужели эта женщина добьётся отмены приговора, несмотря на всю свою наглость? Если это произойдёт, весь праздник будет испорчен, поскольку других казней запланировано не было. Лучше было бы остаться дома и посмотреть старые видеозаписи казней в вечерней трансляции ФБВС!

Жак отвел взгляд от Энн, чтобы посмотреть на Главного Судью. Морщины на лице Жака были похожи на выбоины в металлической болванке.

Прекрасно осознавая всю важность своей роли, Главный Судья встал и с большим достоинством запахнул мантию, стараясь повернуться лицом к телекамерам, установленным на северной башне.

И когда бейлиф попросил его отдать решающего голоса, Главный Судья торжественно поднял правую руку.

Три к двум в пользу смерти! Сто тысяч зрителей вскочили на ноги, истерично размахивая руками. Три выстрела для Лорда Верховного Палача! Два - для леди Энн! Каким необыкновенным обещал быть этот день! Это будет поистине joute a I’outrance! Энн слегка покачнулась, затем улыбнулась. Жак закрыл глаза.

Ритуал и привычка взяли верх там, где воля Жака была бессильна. Его оруженосец шагнул вперед, открыл серебряную шкатулку и протянул бейлифу Pistolets du Mort. Оружие сверкнуло в лучах солнца. Оно было современной адаптацией древней конструкции и стало официальным оружием казни после того, как более ранние эксперименты убедили ФБВС в том, что лишь немногие мужчины 22-го века были достаточно сильны, чтобы обращаться с рыцарскими мечами и копьями. Бейлиф зарядил один пистолет двумя патронами, другой - тремя. Затем он положил оба пистолета в серебряную коробку, закрыл крышку и поставил коробку на скамью перед Главным Судьей.

Судебная платформа уже была откачена к одной стороне арены; два помоста выкатывали на место казни. Они были высотой в тридцать дюймов и располагались ровно в шестидесяти футах друг от друга, на одной линии с открытыми торцами трибун, чтобы в случае промаха пули не попали в зрителей.

Затем последовала Церемония Противостояния, призванная символизировать то, что Лорд Верховный Палач действует исключительно по велению долга, без злого умысла или каких-либо низменных побуждений.

Двигаясь механически бесстрастно, Жак шагнул к Энн. Надзиратели скрестили свои посохи в двух шагах от нее. Это было самое близкое расстояние, на которое Жаку разрешалось приближаться до Церемонии Духа, когда он должен был преклонить колени перед ее израненным телом в пыли арены. Ему также полагалось сейчас преклонить колени и молча помолиться за их души. Он опустился на колени, но не смог склонить голову. Энн посмотрела на него сверху вниз, и слабая, необъяснимая улыбка вернулась на ее губы.

– Все в порядке, - мягко сказала она.
– Тебе не нужно говорить мне никаких слов.

Естественный,

теплый аромат ее тела пробивался сквозь аромат масел, которыми ее намазали в камере смертников. Это был тот самый запавший в память запах, вновь толкавший Жака к грани безумия.

До него донесся ее голос, хрипловатый и полный уверенности:

– Для такой пары, как мы, другого пути нет, Жак. Не подведи меня снова.

Он с трудом поднялся и попятился, вглядываясь в таинственную игру света и тени в ее широко раскрытых глазах, пытаясь понять смысл ее слов.

Один из монахов поднялся, чтобы занять его место, и надзиратели опустили свои посохи. Но Энн отпустила монаха быстрым движением головы.

Теперь Кодекс требовал, чтобы Жак сошел с помоста и размеренными шагами обошел арену, прежде чем взойти на свой помост в кругу казни. Звук труб заставил его двинуться в путь еще до того, как он осознал, что делает. Привычки, выработанные тысячами казней требовали повиновения.

Женщины в первых рядах перегибались через перила. Некоторые протягивали к нему руки, предлагая цветы и платки, хрипло умоляя его прикрепить их к его одежде во время казни. Другие сидели неподвижно, как завороженные, с приоткрытыми влажными губами. Мужчины рядом с ними вжались в свои кресла, глядя на него так, как воробьи смотрят на свернувшуюся змею. Продавцы лент и сувениров, пирожных и напитков молча стояли, пока он проходил мимо них. Флейты, цитры и цимбалы, мелодичные голоса менестрелей подхватили мрачную песню смерти:

– Прощайте, друзья мои, время не щадит никого,

Я ухожу, и вы тоже уйдете;

Но на этом пути — песнь последняя, что спою, —

Requiem aeternam [9] …

Прогулка по арене длилась целую вечность, а потом все закончилось, и он взошел на свой помост.

Нарастающий гул, похожий на шум далекого прибоя, прокатился по трибунам. Энн встала на краю помоста. Она сняла сандалии, распахнула бархатный балахон и передала его одному из надзирателей. Гул нарастал, аккомпанируя приливу крови к вискам Жака. Легкий ветерок плотно прижал полупрозрачное платье смерти к её обнаженному телу, пока она уверенно спускалась по ступеням, чтобы тоже обойти арену. Ее ноги поднимали маленькие облачка серой пыли, тут же закручиваемые ветром и уносимые прочь. Монах следовал в нескольких шагах позади неё. У помоста он протянул ей руку. Она отказалась и взошла на него без посторонней помощи. Склонив голову, монах направился обратно к судейской платформе.

Почти сразу появились оруженосец Жака и мальчик-паж. Они вместе прошли часть арены. У каждого на черной атласной подушке лежало по пистолету. На краю круга казни их пути разделились, и они направились к своим помостам. Дрожащий паж первым протянул Энн ее пистолет.

– Ты помнишь свои инструкции?
– спросил он дрожащим голосом, зафиксированным для видеотрансляции микрофоном, висевшим у него под одеждой.

– Да, спасибо.

Энн, держа пистолет наготове, посмотрела в сторону Жака через разделявшее их шестидесятифутовое пространство.

Заледеневшими пальцами Жак взял у своего оруженосца второй пистолет и понял, что прошел черту невозврата.

Но он не знал, не мог знать, что сделает, когда прозвучит сигнал к казни. «Не подведи меня снова», - просила Энн. Но что она имела в виду? Даже в этот последний момент ее улыбка была такой же загадочной, как и всегда.

Паж и оруженосец поспешно вернулись на свои места у края арены.

Бейлиф поднял свой черный жезл и вымпел, и держал их поднятыми, пока Главный Судья не кивнул, затем торжественно опустил. Труба издала высокую, чистую ноту.