Открытие Индии
Шрифт:
Он проповедовал монизм философии веданты и был убежден, что только это может стать будущей религией мыслящего человечества. Ибо веданта была не только религиозным, но и рационалистическим учением и ее методы совпадали с научными методами исследования внешней природы. «Эта вселенная не была создана каким-то надкосмическим божеством, не является она и делом рук какого-то потустороннего духа. Она — само-созидающаяся, саморастворяющаяся, самопроявляющаяся, Одно Бесконечное Существование, Брахма». Идеалом веданты было соответствие человека присущей ему от рождения божественной сущности; увидеть бога в человеке — это и есть поистине узреть бога; человек — величайшее из всех существ. Но «абстрактное учение веданты должно сделаться живым, поэтичным, проникнуть в повседневную жизнь; из безнадежно усложненной мифологии следует вывести конкретные моральные нормы, а из запутанного иогиизма должна появиться самая научная и практически применимая психология». Индия пришла в упадок потому, что она ограничила себя узкими рамками, ушла в свою скорлупу, утеряла связь с другими народами и, таким образом, погрузилась в состояние «мумифицированной» и «кристаллизованной» цивилизации. Каста, необходимая и желательная в ее ранних формах и предназначавшаяся для развития индивидуальности и свободы, превратилась в чудовищное унижение, в противоположность тому, для чего она была предназначена, и подавила массы. Каста являлась формой социальной организации, которая существовала и должна была оставаться отдельно от религии. Социальные организации должны меняться, когда меняются времена. Вивекананда
Вивекананда держался в стороне от политики и неодобрительно относился к политикам того времени. Однако он снова и снова подчеркивал необходимость свободы и равенства и поднятия уровня жизни масс. «Свобода мысли и действия является единственным условием жизни, роста и благополучия. Там, где она не существует, человек, раса, нация должны погибнуть». «Единственная надежда Индия — в ее массах. Высшие классы физически и морально мертвы». Он хотел сочетать западный прогресс с духовной основой Индии. «Создайте европейское общество с религией Индии». «Сделайтесь самыми западными из всех западников в своих идеях равенства, свободы, труда и энергии и в то же время индусами до мозга костей в своей религиозной культуре и инстинктах». Постепенно Вивеканаида становился все большим интернационалистом в своих высказываниях: «Даже в политике и социологии проблемы, которые вставали двадцать лет назад как проблемы данной нации, не могут теперь быть разрешены в национальных рамках. Они принимают огромные размеры, гигантские формы. Они могут быть разрешены только при рассмотрении их в более широком свете международной политики. Международные организации, международные союзы, международные законы— вот лозунг сегодняшнего дня. Это — проявление солидарности. В науке каждодневно приходят к аналогичным же широким взглядам». И снова: «Прогресса не может быть, если весь мир не присоединится к нему, и с каждым днем становится все яснее, что решения любой проблемы никогда нельзя добиться в пределах только одной расы, нации или узкой группы. Каждая идея должна рассматриваться широко, как охватывающая весь мир, каждая цель должна увеличиваться, пока она не охватит человечество в целом, даже жизнь в целом». Все это включалось в понимание Вивеканандой философии веданты, и он проповедовал это от края до края Индии. «Я глубоко убежден, что ни человек, ни нация не могут жить, держась в стороне от других, и когда подобная попытка делалась под влиянием ложных представлений о величии, политике или святости — последствия всегда бывали гибельны для уединяющихся». «Наша изоляция от всех других народов мира является причиной нашего вырождения, и единственное средство от этого — снова влиться в общий поток с остальным миром. Движение — признак жизни».
Он писал однажды: «Я социалист не потому, что я считаю социализм совершенной системой, а потому, что лучше хоть что-нибудь, чем ничего. Другие системы мы испытали, и они оказались неподходящими. Испробуем эту — если но ради чего-либо иного, то хотя бы ради ее новизны».
Вивекананда говорил о многих вещах, но одна нота постоянно звучала в его речах и произведениях — абхай, будь бесстрашен, будь силен. Для него человек был не жалким грешником, а частью божества; зачем же ему страшиться чего-либо? «Если есть грех на свете, то это — слабость; избегай всякой слабости, слабость — это грех, слабость — это смерть». Таков был великий урок Упанишад. Страх порождает зло, слезы и стен&ния. Было уже достаточно этого, достаточно мягкости. «Что нужно нашей стране теперь, так это железные мускулы и стальные нервы, гигантская воля, которой ничто не в силах противостоять, которая может проникнуть в тайны и загадки вселенной и любым путем добиться своей цели, даже если бы для этого потребовалось спуститься на дно океана и столкнуться лицом к лицу со смертью». Он осуждал «оккультизм и мистицизм... заставляющие нас содрогаться; в них кроются, быть может, великие истины, но они чуть не уничтожили нас... А вот критерий истины: все, что делает тебя слабым физически, интеллектуально и духовно, отвергай, как яд, в нем нет жизни, оно не может быть истиной. Истина придает силы. Истина — это чистота, истина — это всезнание... Эти разные виды мистицизма, несмотря на какие-то крупицы истины в них, обычно расслабляют... Вернись к Упанишадам, к их сияющей, укрепляющей, светлой философии; и уйди от всего этого мистицизма, от всего, что расслабляет. Усвой эту философию: величайшая истина — самая простая вещь в мире, простая, как твое собственное существование». И бойся суеверия. «Я скорее предпочел бы, чтобы все вы превратились в заядлых атеистов, нежели в суеверных простофиль, ибо атеист — живой человек, и из него может что-нибудь выйти. Но когда приходит суеверие, разум исчезает, мозг размягчается, жизнь клонится к упадку... Стремление к сверхъестественному и суеверие — всегда признаки слабости»92.
Так громом прокатывался голос Вивекананды от мыса Коморин на южной оконечности Индии до Гималаев. Он изнурил себя этой деятельностью и умер в 1902 году, тридцати девяти лет от роду.
Современником Вивекананды и все же человеком, принадлежавшим в гораздо большей мере к последующему поколению, был Рабиндранат Тагор. Семья Тагоров играла ведущую роль в разных реформатских движениях в Бенгалии в течение 19 столетия. В ней были люди духовного склада, прекрасные писатели и художники, но Рабиндранат был головой выше их всех и постепенно даже вся Индия признала его неоспоримое превосходство. Его долгая жизнь, полная творческой деятельности, охватывает два поколения, и он, пожалуй, почти принадлежит к нашим дням. Он не был политическим деятелем, но он слишком близко принимал к сердцу судьбы индийского народа и слишком был предан его свободе, чтобы навсегда замкнуться в своей башне из слоновой кости со своими стихами и песнями. Снова и снова он выходил из нее, когда не мог более мириться с каким-либо событием, и, как древний пророк, предостерегал английское правительство или свой собственный народ. Он играл выдающуюся роль в движении свадеши\ которое прокатилось по Бенгалии в первом десятилетии 20 века, и позднее — когда он отказался от своего титула во время резни в Амритсаре. Его созидательная деятельность в области просвещения, вначале незаметная, уже тогда превратила Шантиникетан в один из очагов индийской культуры. Его влияние на умы индийцев и особенно на последующие подрастающие поколения было огромно. Частично под влиянием его работ сформировался не только язык бенгали, на котором он сам писал, но и все современные языки Индии. Он, больше чем кто-либо другой из индийцев, помог гармоническому сочетанию идеалов Востока и Запада и расширил основы индийского национализма. Он был самым выдающимся интернационалистом в Индии, верившим в международное сотрудничество и работавшим во имя его. Он принес в другие страны то, что Индия могла им дать, а в Индию то, что мир мог дать его собственному народу. И все же, при всем своем интернационализме, он никогда не отрывался от почвы Индии, и его ум был насыщен мудростью Упанишад. Вопреки обычному ходу развития, по мере того как он становился старше, он делался более радикальным в своих взглядах и воззрениях. При всем своем индивидуализме он восхищался великими достижениями русской революции, особепно в деле распространения образования, культуры, здравоохранения и духа равенства. Национализм — убеждение ограничивающее, а национализм, пришедший в столкновение с господствующим империализмом, порождает всевозможные разочарования и комплексы. Тагор оказал Индии ту огромную услугу (такую же огромную, какую в другой области оказал ей Ганди), что он заставил народ выйти до некоторой степени из узкой колеи его мышления и призадуматься о более широких проблемах, затрагивающих человечество. Тагор был великим гуманистом
Индии.Тагор и Ганди были, несомненно, самыми выдающимися и влиятельными личностями в Индии первой половины 20 века. Поучительно сравнить и противопоставить их. Нельзя было найти двух других людей, которые бы настолько отличались друг от друга по своему происхождению и характеру. Тагор, аристократ-художник, обратившийся в демократа, сочувствующего пролетариату, олицетворял, по существу, культурную традицию Индии, традицию принятия жизни во всей ее полноте и шествия по ней с песнями и плясками. Г анди, скорее человек народа, почти воплощение индийского крестьянина, олицетворял другую древнюю традицию Индии — традицию самоотрешения и аскетизма. И все же Тагор был прежде всего человеком мысли, а Ганди — человеком устремленного, непрерывного действия. Оба они, каждый по-своему, мыслили в рамках всего мира в целом, и каждый в то же время был полностью индийцем. Они как бы представляли различные, но гармоничные аспекты Индии и дополняли друг друга.
Тагор и Ганди переносят нас в современную эпоху. Но мы рассматривали более ранний период и влияние, оказанное па народ, а особенно на индусов тем, что Вивекананда и другие подчеркивали прошлое величие Индии и гордились им. Сам Вивекананда тщательно предостерегал свой народ не слишком думать о прошлом, а смотреть в будущее. «Когда же, о боже.— писал он,— наша страна освободится от этого вечного пребывания в прошлом?» Но сам он и другие вызвали это прошлое, оно очаровывало и нельзя было избавиться от него.
Этому обращению к прошлому и обретению в нем утешения и поддержки способствовало возобновление изучения древней литературы и истории, а позднее — раскрывшейся истории индийских колоний в восточных морях. Аини Безант сыграла значительную роль, усилив веру индусских средних классов в их духовное и национальное наследие. Все это носило в известной мере духовный и религиозный характер, но в основе всего этого были сильные политические тенденции. Поднимающаяся буржуазия проявляла склонность не столько к религиозным исканиям, как к политике, но ей нужны были какие-то культурные корни, на которые она могла бы опереться, что дало бы ей уверенность в своей собственной ценности и уменьшило бы чувство отчаяния и унижения, вызванное чужеземным завоеванием и господством. В каждой стране растущего национализма, помимо религии, имеют место эти искания, эта тенденция обращаться к прошлому. Иран, ни коим образом не ослабив своей религиозной веры, умышлзнно обратился к своему доисламскому периоду величия и использовал эти воспоминания для укрепления своего нынешнзго национального чувства. То же было и в других странах. Прошлое Индии со всем его культурным многообразием и величием было общим наследием всего индийского народа — индусов, мусульман, христиан и других, и их предки помогли создать его. То, что они потом приняли другую веру, не лишило их этого наследия, точно так же, как греки после обращения в христианство не утеряли своей гордости великими достижениями своих предков или итальянцы — славными днями римской республики и периода империи. Даже если бы весь народ Индии перешел в ислам или христианство, ее культурное наследие попрежнему вдохновляло бы индийский народ, придавая ему ту уравновешенность и достоинство, которые дает длинная история культурного существования и усилия многих умов разрешить жизненные проблемы.
Если бы мы были независимой нацией, то все мы в этой стране, совместно работая сейчас во имя общего будущего, несомненно, смотрели бы с равной гордостью на наше общее прошлое. И действительно, в могольскую эпоху правители и их главные приближенные, хотя они и были пришельцами, стремились отождествить себя с этим прошлым и разделить его с другими. Но историческая случайность и ход исторического процесса, а также, несомненно, человеческие ошибки и слабости повернули дело по-иному, и наступившие изменения помешали нормальному развитию. Можно было бы предположить, что новый средний класс (который был продуктом воздействия Запада, а также изменений техники и экономики) воспользуется общим наследием как индусов, так и мусульман. До известной степени так и произошло, и все же возникли различия, которые не проявлялись или значительно слабее проявились у феодальных и полуфеодальных групп населения и среди масс. Индусские и мусульманские массы были почти неотличимы друг от друга, а у старой аристократии выработались общие взгляды и обычаи. Эти группы населения все еще придерживались общей культуры и имели общие обычаи и празднества. В средних классах начались расхождения сначала в психологической области, а позднее и в других отношениях.
Прежде всего новые средние классы почти полностью отсутствовали среди мусульман. Их стремление уклониться от западного образования, держаться в стороне от торговли и промышленности, их приверженность феодальным обычаям дали преимущество индусам, которое те использовали и сохранили. Английская политика была скорее проиндусской и анти-мусульманской, за исключением Пенджаба, где мусульмане охотнее приобщались к западному образованию, чем в других местах. Но индусы значительно опередили их задолго до того, как англичане завладели Пенджабом. Даже в Пенджабе, хотя условия там были в большей степени равными для индусов и мусульман, индусы имели экономическое преимущество. Анти-чужеземные настроения индусская и мусульманская аристократия и массы разделяли в равной мере. Восстание 1857 года было общим делом, но в период его подавления мусульмане считали, и до некоторой степени справедливо, что они пострадали сильнее. Это восстание покончило также со всеми мечтами или фантазиями о возрождении Делийской империи. Эта империя исчезла давно, даже до того, как англичане появились на сцене. Маратхи ее сокрушили и управляли самим Дели. Ранджит Сингх правил в Пенджабе. Могольское господство закончилось на севере без всякого вмешательства англичан, а на юге оно также распалось. Однако призрачный император восседал в делийском дворце, и, хотя он обратился в подчиненного и пенсионера сначала маратхов, а потом англичан, он все еще является символом славной династии. Во время восстания повстанцы, естественно, попытались воспользоваться им как символом, несмотря на его слабость и нежелание. Конец восстания означал также и крушение этого символа.
Пока народ медленно оправлялся от ужасов дней восстания, новые представления еще не сложились, образовалась пустота, которая должна была чем-то заполниться. Приходилось по необходимости принять английское господство, но разрыв с прошлым принес нечто большее, чем новую власть; он принес, кроме того, сомнение и замешательство и потерю веры в себя. По существу, этот разрыв с прошлым произошел задолго до восстания и привел к возникновению многих новых идейных движений в Бенгалии и других местах, о которых я уже упоминал. Но мусульмане, как правило, ушли тогда в свою скорлупу значительно глубже, чем индусы, избегали западного образования и жили мечтами о реставрации старого порядка. Теперь нечего было больше мечтать, но нужно было найти что-то такое, что могло бы послужить им опорой. Они попрежиему сторонились нового образования. Постепенно, и после многочисленных споров и трудностей, сэр Саид Ахмад-хан убедил их обратиться к английскому образованию и организовал Алигархский колледж. Это был единственный путь, ведущий к правительственной службе, и соблазн этой службы оказался достаточно сильным, чтобы побороть старое чувство обиды и предрассудки. То обстоятельство, что индусы значительно опередили их в образовании и на службе, вызывало зависть у мусульман, и именно это больше всего побуждало их встать на тот же путь. Парсы и индусы шли впереди также и в промышленности, но внимание мусульман было устремлено только к правительственной службе.
Но даже это новое направление их деятельности, фактически коснувшееся сравнительно немногих, не разрешило сомнений и замешательства в их умах* Индусы в подобном же затруднительном положении обращались к древним временам и искали в них утешения. Старинная философия и литература, искусство и история приносили им некоторое успокоение. Рам Мохан Рой, Дайянанда, Вивекананда и другие положили начало новым направлениям мысли. Утоляя свою жажду из богатых источников английской литературы, их души были также полны образами древних мудрецов и героев Индии, их мыслями и деяниями, мифами и традициями, которые они впитали с детства.