Чтение онлайн

Ведро, которым мы носили воду в туалет, пока в доме не работал водопровод, теперь стоит в верхней кухне — если, конечно, можно назвать кухней помещение, оборудованное только жалкой алюминиевой раковиной, неработающей посудомоечной машиной, наверное самой древней из всех посудомоечных машин на свете, электрическим чайником примерно того же возраста да старым, изъеденным жучком буфетом. Я поставила его прямо под тремя зловещими дырочками в потолке. Каждый раз, заходя в кухню, я с опаской поднимаю на них глаза, а они мрачно смотрят на меня в ответ, будто три одноглазых циклопа. На семейном совете было решено, что лучшее, что мы можем сейчас сделать с текущей крышей, — это не обращать внимания. К счастью, после того тропического ливня у нас не выпало ни одной капли дождя. И все-таки я сомневаюсь, что моего легкомыслия хватит надолго.

Я неторопливо прохожу по сумрачным, пыльным комнатам, где благодаря толстым каменным стенам сохраняется подобие прохлады, выхожу на верхнюю террасу, и зной наваливается на меня, как шерстяное одеяло. Я сажусь на стул и прислушиваюсь. Из кустов на секунду выпархивают и вновь ныряют в зеленую гущу маленькие

птички, чья песня похожа на нежные трели птиц-колокольчиков. Я слышала их в прошлом году во время съемок в Мельбурне, но даже не подозревала, что они встречаются и в нашем полушарии. Иногда, заслышав их щебетание, я бросаюсь в дом в надежде, что это звонит мой агент, и только потом вспоминаю, что у нас нет телефона.

Я бы могла делать кучу полезных вещей: работать над романом, мыть стены, отскребать с оконных рам въевшуюся грязь, нервничать из-за мадам Б. и гадать, состоится ли покупка, или мы просто проводим лето в царстве фантазий, которые непременно закончатся финансовым крахом. А вместо всего этого я просто сижу, слушаю пение птиц и наслаждаюсь жизнью.

Приближается вечер, и мне приходится встать, чтобы покормить Памелу. Ее миску мы поставили у стены каменного гаража, подальше от кухни и съестных припасов. Она моментально проглатывает все, что я принесла, и смотрит на меня с ненавистью. Я явно недооценила любовь Памелы к еде. Утешает меня только то, что собака вроде бы немного похудела. До вчерашнего дня она только лежала под кустами и дышала так тяжело, словно пришел ее последний час, а вчера вечером, когда Мишель пошел к баку в конце дорожки относить мусор, поплелась за ним. Слава богу, Памела становится активнее!

Хотя наша вилла называется «Аппассионата», я до сих пор не нашла в саду ни одного страстоцвета. Возможно, они и затерялись где-нибудь в джунглях, но я решаю не ждать и отправляюсь в местный питомник, чтобы купить рассаду и заодно двадцатикилограммовый мешок садовой земли. Там я не могу отвести глаз от маленького гранатового деревца, охапок кудрявой вьющейся герани и от десятков разноцветных роз, не говоря уж о бананах, лимонах и пальмах. Список бесконечен, но мне приходится быть благоразумной. Я обожаю питомники, les p'epini`eres(кстати, так же называются и школы для начинающих актеров). Мне нравится тут все: буйство зелени, тропические, влажные ароматы, яркие пятна экзотических цветов, искусственная прохлада и — теперь еще больше, чем прежде! — непрерывно сыплющаяся из специальных шлангов мелкая водяная морось. Я провожу в питомнике пару часов, не замечая времени, которое, надо сказать, могла бы использовать с куда большей пользой.

По дороге домой мне надо остановиться в деревне, чтобы купить зеленого салата и еще кое-какие припасы. Оставив машину на парковке, я перехожу площадь, на которой несколько стариков в шляпах и черных очках, похожих на мафиози-пенсионеров, всегда играют в шары, и захожу в cr'emerie-fromagerie [66] . Там я запасаюсь двумя головками козьего сыра и двумя зажаренными на вертеле экологически чистыми цыплятами, щедро приправленными травами и чесноком. Ими мы сегодня поужинаем у себя на террасе.

Я уже собираюсь уезжать, когда рядом со мной останавливается старый фермерский фургон. Мне случалось видеть его и раньше, и он постоянно возбуждал мое любопытство, потому что в дребезжащей машине, только что не связанной веревочками, хозяин постоянно возит пеструю компанию домашних животных. Они кудахчут, крякают и блеют, но не делают никаких попыток убежать, хотя фермер и оставляет дверь открытой настежь. Каждый раз, когда фургон приезжает в деревню, повторяется одна и та же процедура. Хозяин выгружает из него три деревянных ящика с небольшими пластмассовыми банками. Они доверху наполнены золотым оливковым маслом, а в масле плавают куски козьего сыра, обваленные в прованских травах. Хозяин заносит ящики в cr'emerie-fromagerie,а потом достает из машины окорока, как правило не меньше десятка, обернутые в тонкую хлопковую ткань. Бородатый и остроглазый владелец вполне современного магазина и это огородное чучело, которое, похоже, ни разу в жизни не причесывалось и спит прямо в этой же изъеденной молью одежде, делают свой маленький бизнес тут же, на глазах у терпеливо ждущих покупателей. Каждый окорок тщательно взвешивается, и пухлая пачка купюр отправляется в карман фермера, после чего, топая резиновыми сапогами — это в такую-то жару! — он возвращается к своему передвижному зверинцу. Я никак не могу понять, зачем он возит его с собой. Первый раз, когда я его увидела, в машине ехали две белые козы, четыре утки, полдюжины куриц и несколько гусей. Все они стояли, плотно прижавшись друг к другу, только курицы сновали между козьими ногами. Тогда я подумала, что он везет их на продажу или на бойню, но оказалось, что это не так. Просто они составляют ему компанию в дороге и, кажется, нисколько против этого не возражают. Может, у него нет жены, которая позаботилась бы о них дома? Судя по его виду, так оно и есть. А если бы свиньи не превратились в окорока, он бы тоже взял их с собой? Но владелец магазина — его постоянный клиент, значит, какие-то свиньи должны остаться дома, иначе откуда он будет брать jambon [67] ? Позже я узнала, что окорока — это не его продукция. Их производит фермер-сосед, а он только доставляет в город и таким образом покрывает стоимость бензина. Сам этот чудак зарабатывает деньги только на козьем сыре

и на домашней птице. А жены у него и вправду нет.

Дома я кладу продукты на стол в нижней кухне и возвращаюсь в машину за землей и рассадой. Увы, в спешке я забываю запереть дверь, а когда десять минут спустя прохожу мимо, то вижу на кухонном полу обрывки двух бумажных пакетов из-под цыплят. Чуть позже выясняется, что даже сыр исчез. Я торопливо обхожу сад и под кипарисами нахожу мирно спящую Памелу, окруженную кучей обглоданных костей и целой армией муравьев, которые уже принялись за куриные останки. Решив, что наказывать животное, тем более чужое, бессмысленно, я сажусь в машину и снова еду в деревню за новыми цыплятами и сыром. Владелец магазина и его жена взирают на меня с изумлением, когда я покупаю ровно то же, что полчаса назад, а я лепечу какие-то объяснения о неожиданных гостях — мне стыдно признаться, что наш ужин слопала собака.

Тени становятся все длиннее, а истерический треск цикад — все глуше. Наступает вечер. Ванесса зажигает на террасе противомоскитные свечи и мою масляную лампу, и между перилами балюстрады вспыхивают золотые светящиеся шары. Мы с Мишелем торжественно сажаем у стены близ входной двери мою рассаду и выпиваем в ее честь по бокалу холодного розового вина. Нежные ростки страстоцвета, наша первая покупка для сада, своего рода символ. Кларисса щедро поливает их, а Ванесса щелкает фотоаппаратом. Уж скоро наше первое лето на «Аппассионате» закончится, но некоторые мгновения навсегда останутся с нами. Я буду хранить эти счастливые воспоминания в памяти и черпать в них силу и радость. А сейчас я просто любуюсь Мишелем, стоящим рядом со своими девочками-подростками, и гадаю, что же принесет нам будущее.

К такому я не была готова. Добродушная и флегматичная Памела, лишенная привычного рациона, превратилась в хитрого, безжалостного хищника и объявила мне войну. Этим утром обнаружилось, что мусорные баки, не только наши, но и двух ближайших соседей, опрокинуты и тщательно проинспектированы. На земле и вдоль дороги валяются пустые консервные банки, обгрызенные куски хлеба, разорванная упаковка и куча другого мусора. Я трачу полчаса на то, чтобы запихнуть все это обратно в баки. В пришпиленной к крышке записке от нашего соседа содержится вежливое требование держать животное на привязи, раз уж мы не можем отучить его от дурной привычки рыться в les poubelles [68] . Пристыженная, я пишу письмо с извинениями и опускаю его в их почтовый ящик. Такого больше не случится, обещаю я.

Такого действительно больше не случится, потому что девочки и толстуха Памела сегодня уезжают. Какая суматоха! Какой бедлам из наполовину упакованных сумок, сломанных молний, потерянных расчесок, мокрых купальников, подарков для мамы, которые оказываются tr`es fragile [69] , завывающих фенов и встревоженной собаки, еще не подозревающей, что ее, бедняжку, сегодня повезут в ужасной клетке в багажном отделении самолета. К счастью, вся эта бурная деятельность не оставляет нам времени на грусть. Наконец все более или менее упаковано, и мы вчетвером отправляемся в Ниццу, в аэропорт. Это только первые проводы из многих, которые ожидают нас впереди. Отныне вся моя жизнь будет состоять из поездок сюда и отсюда, из радостных встреч и грустных прощаний. Я успела полюбить девочек: Ванессу, так бурно переживающую свой переходный возраст и с трудом привыкающую к зарождающейся юной сексуальности, и Клариссу, спокойно и безмятежно ждущую своего скорого расцвета. Надеюсь, что и они чувствуют ко мне что-то подобное, что это чудесное лето сблизило нас. Я очень хочу, чтобы они полюбили меня — не как мать, конечно, но как хорошего друга. Разумеется, мы ни слова не говорим о чувствах, но обе девочки на прощанье неловко обнимают меня и уходят прочь со своими многочисленными сумками, пакетами и свертками. Оглядываясь от стойки паспортного контроля, они машут руками и посылают многочисленные воздушные поцелуи своему отцу и, надеюсь, хотя бы один его новой женщине.

Их отъезд — это первая примета приближения осени. На следующей неделе и Мишелю надо возвращаться в Париж. У меня пока нет работы ни в театре, ни в кино, и я решаю остаться здесь, в «Аппассионате», чтобы серьезно заняться романом и просто потому, что мне пока не хочется уезжать. Мишель будет прилетать ко мне на выходные.

Последнюю неделю вместе мы проводим каждый за своим рабочим столом, готовясь к тому, что французы называют la rentr'ee— к возвращению из летнего отпуска. Стол Мишеля — шаткое деревянное сооружение, купленное на одной из brocantes [70] вблизи Антиба, — стоит в тени Magnolia Grandiflora.Я выяснила, что родина этих великолепных деревьев — южные штаты Америки. Там их обнаружил ботаник Плюмье, отправленный Людовиком XIV на поиски экзотических растений для королевских садов. Первые экземпляры появились во Франции в начале восемнадцатого столетия. Их назвали в честь Пьера Маньоля (1638–1715), директора Ботанического сада в Монпелье.