Окоянов
Шрифт:
После того как закончилось причастие, отец Лаврентий вышел на амвон и начал проповедь необычным образом:
– Сегодня, в праздник обретения иконы Казанской Божьей Матери, мы поговорим о главном для каждого верующего человека. О спасении души для царствия вечного. Мы для этого и обращаемся к Господу с ежедневными молитвами, чтобы простил наши грехи. Не осудил нас и не отказал нам в своей благости при переходе в мир иной. Мы об этом молим Господа ежедневно.
Давайте теперь взглянем на жизнь нашу. Достаточно ли только молитв, чтобы сподобиться Божьей милости, или может быть, в этом страшном мире мы еще должны сказать и свое христианское слово?
Мы, слабые и бессильные, бедные и убогие. Имеем ли мы на то решимость и Божье позволение, чтобы хоть как-то защитить нашу веру? Я думаю, что имеем!
Да, мы слабые и бедные. Да, мы боимся этой власти в черной коже и с револьверами. Но мы должны знать,
А если у нас это не получится, то кто поднимет хоругвь со Спасом над очистившимся полем жизни? Некому будет! Мы должны детям нашим передать стойкость православного духа и неколебимость веры. Да, в то грядущее время нас уже не будет среди земных людей, но с того света мы будем помогать новому устроению Отечества. И наши потомки, вынесшие в своей глубокой памяти свет Православия, встанут стеной на пути Сатаны, потому что никто другой, как православный русский человек, не сможет остановить его шествие. Давайте помнить об этом каждую минуту. Давайте делать дело ради будущего, которое нам не суждено увидеть.
13
Ольга погрузилась в свои переживания с той самозабвенной молодой страстью, какая только и бывает в пору первой взрослой любви. Антон Седов воплотил для нее идеал, закономерно родившийся в воображении двадцатилетней девушки, приехавшей из села в поисках работы и волею судеб попавшей в ЧК.
Ольга происходила из многодетной семьи сельского учителя, проработавшего всю жизнь в большом селе Саврасове. Чистенькая бедность была ее спутницей с первых дней жизни. Семеро детей висели тяжелой ношей на шее родителей. Денег постоянно не хватало, и они, как крестьяне, держали свою скотину. Гнет нужды травмирует душу, унижает сознание человека, особенно – человека, выходящего в жизнь. Ей было стыдно за свои застиранные и перешитые одежки, за то, что подружки из крепких крестьянских семей жили лучше и ели слаще ее, что родители ее вынуждены трястись над каждой копейкой и это превращает их в убогие и жалкие существа. Она с детства решила, что будет богатой. Засыпая, Ольга представляла в мечтах, как вся ее семья сидит за столом с белой скатертью и ест мясные котлеты. Мама предлагает ей добавку, а она капризно говорит: не хочу я больше этих котлет… Ей представлялось, что они садятся в карету, запряженную двумя лихими конями, нарядные и веселые скачут на ярмарку в Окоянов покупать себе много-много красивых вещей. И все вокруг так весело, так радуется их счастью.
В отличие от крестьянских подруг, Ольга имела кое-какие представления о культуре, полученные от родителей. Она знала, как вести себя «в обществе», прочла всю небольшую домашнюю библиотечку и почерпнула оттуда представления о любовных романах и «тонком» образе жизни.
Определенные правила поведения были восприняты ею из общения родителей, любивших друг друга и умевших строить простые, но уважительные и душевные отношения. В то же время, родители совсем не занимались женским воспитанием Ольги, что, впрочем, было правилом того времени. Это привело к тому, что она создала свой, воображаемый, далекий от действительности девичий мир, который на самом деле мешал ей войти во взрослую жизнь. Девушка была полна чрезвычайной стеснительности и неумения быстро сходиться с людьми.
Стеснительность эта усиливалась тем, что в Ольге рано стала просыпаться женщина. Она не знала, как ей быть с новыми проявлениями физиологии, стеснялась их и становилась все более скрытной. Ей немного помогали разговоры подружек-одногодок, но ответ на главный вопрос наверное могла бы дать только мама. Однако девочка не смела об этом заговорить. Вопрос же заключался в том, что с шестнадцати лет ее стало мучить по ночам любовное томление. К Ольге приходили во сне неясные мужские образы. Они ласкали ее тело, которое напрягалось и начинало гореть жаром, требуя выхода желанию. Девушка металась в постели, покрываясь жарким потом. Мама вскоре обратила на это внимание и сказала отцу, что тянуть с Ольгиным замужеством нельзя. В дочери назревает вулкан, который прорвется совсем скоро. В восемнадцать лет отец повез дочку в Окоянов и, пользуясь связями в уисполкоме, пристроил ее пишбарышней в уездную ВЧК.
Ее охотно взяли, потому что была хорошо выучена устной
и письменной речи, а работу на клавиатуре освоила за три дня.Попав в маленький мужской коллектив, Ольга столкнулась с серьезными трудностями общения, хотя чекисты вели себя по отношению к ней самым порядочным образом. Двое из них работали раньше слесарями депо, двое вернулись с фронтов гражданской. Хозяйством заправлял молодой, шустрый комендант из осевших в уезде «столыпинских переселенцев». Вот и весь коллектив, возглавляемый молодым начальником Антоном Константиновичем Седовым. Сами эти люди, их поведение и общение между собой были для нее так непривычны, что поначалу она терялась, не знала, как реагировать на их обращения, и заслужила прозвище «дикуши».
Ей, стеснительной сельской барышне, были страшны прямые и незамысловатые речи чекистов.
– Идея революции в том, чтобы говорить правду, – утверждал самый пожилой из них, Пармен Редькин. – Если я молчу перед товарищем, который нагрешил, значит, я хреновый чекист. Вот, к примеру, ты, Семен, – обращался он к своему приятелю Семену Калачеву, – имею я право тебе свое мнение сказать про твою жизнь или нет? Если, к примеру, не имею, то как ты будешь исправлять свое паскудное поведение? Ты вот, как петух, живешь, мужнюю соседку топчешь, а я и слова тебе сказать не моги? Это я про воспитание.
– Я, Пармен Иваныч, от твоего воспитания точно в петлю полезу. Ты сам, как пень мохнатый, со своей бабкой корнями переплелся, а мне, значит, и к соседке скакнуть нельзя? Тут же из-за плетня Редькин заблеет: нельзя-а-а-а! Нет уж, пусть меня лучше партия воспитывает. А ты, Пармен, семечки на завалинке лузгай. Со своей королевной.
– И про любовные отношения тоже надо прямо говорить, – вступал в разговор младший из сотрудников, Матвейка Захаров. – Если я влюбился в барышню, то почему должен вокруг нее кренделя выписывать? Я подойду, представлюсь чин-чином и скажу: «Дорогая товарищ барышня. Поскольку я в Вас непосредственно влюблен, желаю об этом заявить. Я не нахал или контра какая. Вот мое удостоверение, имя-фамилия. Заработок мой такой-то, живу я там-то. Характеристики мне дадут товарищи Редькин и Сайкин. Прошу меня рассматривать как кандидатуру. Сроку даю неделю. Если почувствуете ко мне любовные тяготения, прошу явиться в помещение уездного политбюро в положенное время для окончательного объяснения. С моей стороны будет к Вам только революционное, то есть товарищеское, расположение». Вот так-то.
Ольга частенько не умела распознать, шутят они или говорят всерьез, и поэтому чувствовала себя не в своей тарелке. К тому же, естественный для ее возраста интерес к мужчинам разбивался о стену неприятия ею подобных персонажей, и помыслить о каких-то амурах с ними она не могла.
Единственным интересным мужчиной среди чекистов был их начальник Седов. Но Ольге он представлялся недостижимым и важным героем, не подозревающим даже о наличии в ней женских качеств. Он притягивал девушку к себе какой-то мягкой и в тоже время уверенной манерой вести себя, веселым нравом и простым обхождением с подчиненными. Ольга была без ума от его безупречно сидящего френча, аккуратно подстриженной копны темных волос и запаха какого-то неведомого ей одеколона. «Настоящий кавалер», – думала она. Но даже и в тайных помыслах девушка не могла решиться на то, чтобы начать с Седовым сознательный флирт. У нее не было никакого навыка в этом. Весь ее девичий опыт сводился к тому, что еще до отъезда в Окоянов она ходила на вечерние посиделки к деревенской молодежи. Сидя на завалинке плотным рядком, ребята разговаривали или пели песни в темноте. Случалось, что рука сидевшего рядом парня, обнимавшая где-то за ее спиной подоконник, потихоньку соскальзывала ниже, и она чувствовала на груди тяжелую мужскую ладонь, которая начинала ее сжимать. Помлев минуту-другую от острого желания, Ольга незаметно отстраняла ладонь ухажера. Иначе было нельзя. Поймет неправильно. Потом не отвяжешься.
Родители отправили Ольгу в Окоянов в надежде, что в уездном городе ей проще будет найти жениха. Однако женихов повыбили две войны, а свободных невест в городе было предостаточно. Тем более, что Ольга не была первостатейной красавицей, хотя понимающий человек сказал бы, что вкупе с покладистым, скромным характером и обходительными манерами, она была гармонична.
Ольга снимала угол у тридцатилетней солдатской вдовы Веруньки Алтуховой, и та отводила с ней душу, рассказывая о своем прежнем житье-бытье с покойным мужем. Верунька, вроде бы, не догадывалась, что ее безыскусные рассказы об интимных сторонах этой жизни будят в девушке совсем ненужные ей представления и желания. Хотя, как знать. Мало-помалу вдова узнавала свою квартирантку. В женских их разговорах Ольга своей стеснительностью показывала больше, чем могла бы сказать на словах. Да и ночные ее мучения не прошли мимо внимания приметливой и любопытной женщины.