Огневица
Шрифт:
Грохот музыки и пьяные выкрики Итрида услышала еще на соседней улице. Ей так хотелось скорее оказаться в тепле ложницы и упасть на застеленную свежим бельем постель… но реальность ударила молодецким свистом и пьяной руганью, разбивая несбывшиеся чаяния. Музыка, простая, грубая, но бьющаяся в жилах, грохотала тем громче, чем ближе бродяжница подходила к корчме. Она натянула капюшон пониже и горячо взмолилась Перкунасу, прося, чтобы Небесный Кузнец оградил ее от ненужных встреч.
На улице народу было столько, что Итрида то и дело прижималась к заборам, пропуская очередных гуляк. Те, кто шел от корчмы, пьяно шатались и горланили песни нестройными голосами, норовили обнять всех, кто встречался им на пути, и выглядели более чем довольными жизнью.
– Эк выплясывает, шельма!
– Где ж учат такому непотребству?
– А тебе зачем? Тоже научиться хочешь?
– Уж больно ловок…
Двое гогочущих кметов прошли мимо, не заметив Итриду, вжавшуюся в забор. Дух крепкой браги, следующий за ними, как шлейф дорогих притираний за богатой панной, обжег нос, и Итрида невольно чихнула. Почесав саднящий нос, она двинулась на грохот музыки, уже не сомневаясь, кто виной всего происходящего сабантуя.
«Ну, Даромир… Дай только до тебя добраться! Повыдергаю все твои патлы и наподдам под зад коленом, чтобы до самого Золотого моря летел без остановок!»
Итрида рычала сквозь зубы ругательства, и люди опасливо оглядывались на нее, теперь предпочитая держаться подальше без всяких ухищрений со стороны бродяжницы. Кто-то презрительно кривился, распознав в рыжем парне переодетую девку, но ей было все равно. Тело ломило усталостью, этот длинный день никак не хотел заканчиваться, а товарищ, на которого Итрида рассчитывала, поставил на уши корчму вместе со всей прилегающей к ней улицей. Значит, о том, чтобы просто прийти в ложницу и уснуть до утра, не было и речи.
– Эй, пацан, полегче! Не видишь, тут взрослые паны очереди ждут. Куда лезешь?
Итриду грубо дернули за руку, когда она прокладывала себе путь локтями через желающих промочить горло. То ли они не желали уступать друг другу дорогу и потому застряли в дверях, то ли корчма была переполнена, и людей наружу выдавливало, но дела обстояли неладно: троица дородных мужиков напрочь перекрыла вход.
Музыка билась в костях, вырываясь из распахнутых окон. Итрида все еще старалась не замечать ее, но при кажущейся простоте ритм оплетал ее огненным хлыстом, размывая мир в красное марево, где оставались только руки, летающие по воздуху, и ноги, плетущие узор танца на полу.
Девушка затрясла головой, сбрасывая наваждение, и не глядя двинула локтем назад и вверх. Кто-то хэкнул, и ее локоть тут же освободился. Она метнулась в сторону окна за мгновение до того, как кулак размером с ее голову обрушился на то место, где Итрида только что стояла. Окна едальни располагались высоко. Пнув под колено такого же умника, Итрида вскочила ему на спину, уцепилась кончиками пальцев за внешнюю раму, подтянулась и не слишком ловко перевалилась через подоконник, прямо в гущу творящегося мракобесия. Ей вслед летели проклятия, и даже блеснул рыбкой чей-то нож, задрожавший в оконной раме в паре пальцев от виска бродяжницы. Она в ответ ухмыльнулась, показала оттопыренный палец плюющемуся мужику и отвернулась, потеряв к нему всякий интерес.
На мгновение Итриде показалось, что она ослепла, но нет – всему виной была дымовая завеса, повисшая под низким потолком, такая густая, что от людей остались лишь расплывчатые силуэты. Едва вдохнув, Итрида тут же закашлялась и закрылась рукавом. Она подхватила свободной рукой кувшин с ближайшего столика, не обратив внимания на возмущенный вопль его хозяина. Плеснула содержимое прямо на рукав рубахи и глубоко вдохнула запах дрожжей, надеясь, что он перебьет шеххские дурманные зелья. Хотя бы на те несколько минут, которые потребуются, чтобы отыскать друга и утащить его в ложницу. Где Дар нашел эту отраву? За все время, что он провел с бродяжниками, никто из них не видел, чтобы он курил.
Шеххи обожали самокрутки из сушеных коричневых листов, набитых смесью порошка из костей пустынных червей, толченых веток саксаула и какого-то секретного ингредиента. Курили они жадно и помногу и говорили, что курево расслабляет их после трудного дела, а еще – очищает мысли и позволяет говорить с богами. В Беловодье лучшим средством расслабления почитали хорошую баню да с дубовым
веничком, а то, как шеххи начинали вести себя, накурившись своих самокруток, больше походило на пляску одержимого навьей тварью, чем на единение с богами. Отец нынешнего князя издал указ, по которому курить разрешалось только на улице и только вдали от толпы людей. Но сегодня в «Великолесском кабане» кто-то нарушил оба запрета разом.Итрида поежилась, представив, что могло бы случиться, если бы не музыка. Биение, в котором уже отчетливо слышался кудес, подхватило всех под белы рученьки и увело за собой, погрузив тех, кто надышался сладкого дыма, в свои рокочущие волны. Нехитрый мотив ходил по кругу, снова и снова. После очередного круга бродяжница поймала себя на том, что ей трудно удержать в голове какие-то связные мысли.
Люди вокруг изгибались, размахивали руками, топали ногами и крутились волчком. Их лица были пусты. У многих оказались закрыты глаза, и Итриде пришлось то и дело уворачиваться от их неуклюжих шагов, не забывая прижимать пропитанный пивом рукав к носу.
– Даромир!
Ее голос потонул в дыме. Итрида искала знакомую шевелюру и не находила.
– Дар! Где ты, морокун тебя побери!
– Зачем тебе этот Дар, посмотри лучше на меня! Вот я – истинный дар богов! – крупный воленец с светлыми, почти белыми волосами, заплетенными во множество косичек, поднялся из-за стола, глядя на Итриду хмельным взором. – Давай попляшем!
– Ты слепой что ли? – невежливо буркнула она из-за рукава. – Нашел на кого зариться. Иди найди себе гулящую девку да дари себя хоть до утра. Даромир!
– Девку… Да.
Воленец послушно, точно куколка на нитках, повернулся в сторону двери. Он шел напролом, не обращая внимания на испуганно замершую троицу, по-прежнему не решившую, кто кому должен уступить. Воленец просто вынес их вместе с косяком, и что там так затрещало – кости или дерево – Итрида толком не разобрала. Но в следующий миг бродяжница наконец нашла приятеля, и мысли о воленце выбило из ее головы.
Шехх танцевал на столе. Точнее, на нескольких столах, сдвинутых вместе посреди комнаты. Возле них, сидя прямо на полу, расположился незнакомый Итриде мужчина, неуловимо похожий на Дара. Его лицо было изодрано чьими-то не слишком ласковыми когтями, на правой щеке темнел странный знак, но выглядел шехх спокойным. По его губам блуждала улыбка. Загорелые дочерна руки, так же, как и лицо, покрытые шрамами, гуляли по куску кожи, натянутому на обод и расписанному знаками, не похожими на знакомые Итриде руны. Эти знаки сплетались в сложную вязь, а в центре нее красовался силуэт ворона. Именно этот ритм сейчас опасно бился в крови Итриды, тревожа поселившийся в ней огонь. Девушка была в ярости, и огонь это чувствовал, откликался, просыпался, посылая зуд по рукам. Итрида провела ногтями по коже, слабо надеясь отсрочить появление огненных разводов. Ее взгляд оказался прикован к извивающейся фигуре на столе, и вдруг она почувствовала, как ярость плавится в нечто иное.
Огонь развешанных по стенам чашек с маслом словно притянулся полуобнаженным телом. Даромир скинул рубаху и сапоги, оставшись в одних только черных штанах из дорогой ткани, обливших его ноги как кусочек ночи. Кажется, они больше подчеркивали, чем скрывали. Видно было, что отплясывал он не первый час: парень вспотел, и в каждой капле пота, блестевшей на загорелой коже, дрожал отсвет пламени. Темные волосы летали, словно раздуваемые ветром, которого на самом деле не было. Шехх рвал дурман взмахами рук, и тот обвивался вокруг, превращаясь в серый мех, скользящий по чистому золоту, которым стала его кожа. Даромир запрокинул голову, чуть приоткрыв губы. Его глаза были закрыты; он не слышал ничего, кроме биения вороньего кудеса. Он кружился, то на полной стопе, то на кончиках пальцев. Итрида протолкалась к крайнему столу и замешкалась, размышляя, как подобраться к одурманенному приятелю. Ноздри ее невольно дрогнули, когда Даромир оказался слишком близко, и она учуяла его запах. Отчетливо мужской, терпкий, сплетенный намертво со сладостью шеххских зелий, остротой ядов, которыми Дар травил свои кинжалы, терпкостью пшеничного пива, он и сам превращался в зелье. Итрида невольно подалась вперед…