Чтение онлайн

хлебали кисельную серь.

А в оттепель щепки

неслись по косицам-ручьям.

Ворсистые кепки

нам снились тогда по ночам.

 

И полые слепки

небес доставались грачам.

 

(«Над строчкой друга»)

 

sub А вот Аркадий Драгомощенко: /sub

Веществом близким сумма небес округла,

проточным

огнем воскресают волокна влаги.

Звезда мертва в любом из сравнений со светом.

Прекрасно прямое действие, как искривленная формула времени,

где в прорехах между пределами искрится тело предлога,

словно категория глагольного выдоха,

суженного до пресечения. Так видеть,

как твои глаза видят зрение, а ему —

любой напылением (смещение в область вести,

белого тополя. Вещь только амальгама предмета);

на лету испаряясь в побеге стекла обоюдостеклянного:

снег, телефонная рябь, ночная зоркость травы придонной.

(«На берегах исключенной реки»)

Оба текста относительно недавние. Очевидно, что они совершенно по-разному работают. Очевидно, что второй сложнее устроен и требует какого-то иного чтения, чем первый. Хотя бы потому, что если первый задействует визуальную метафорику, конструируя реалистическое воспоминание, то второй выстраивает баланс между предметным и абстрактным, прибегая к аналогиям из лингвистики (и тем самым все равно передавая ощущение, но только приближаясь к нему с иными инструментами). Если первый описывает бывшее, то второй совершает поиск. Очевидно, в конце концов, что первый текст выглядит, грубо говоря, традиционно, а второй, грубо говоря, нетрадиционно. Проще всего сделать две вещи: или объявить поэтику А устаревшей, ретроградской, живущей по заранее просчитанным канонам, или объявить поэтику B переусложненной, лишенной внятного смысла, даже, о ужас, не-поэтичной. Однако это неверный подход, больше говорящий о личных вкусах, чем о каком-либо объективном понимании: два стихотворения просто не пересекаются, потому что у них разные задачи. Они направлены в разные стороны, они по-разному сказаны.

Кажется, что происходит постоянное увеличение способов говорения. В недавней статье «Экстенсивная литература 2000-х» [1] Евгений Абдуллаев выходит на важную, а может, и ключевую идею экстенсивности, но не связывает ее с не менее важной идеей приращения смысла (понимаемого иногда как простое добавление тем/взглядов/регистров речи по принципу «было — не было», а иногда глубже, как работа, подобная выдвижению и обоснованию гипотез). Абдуллаев говорит о том, чем прирастает поэзия, за счет чего она развивается (в частности, повторяет становящееся уже привычным соображение о ее интеграции с прозой). Стоит же поговорить и о самом движении.

Никто не может охватить весь корпус написанных текстов с целью дознаться, есть ли в новом стихотворении, которым корпус прирастает, новый смысл. С совершенной точностью читатель фиксирует новый смысл только для себя. Понятно, что идея приращения смысла более значима и болезненна для человека начитанного, чем для неофита. Но стихотворение, не несущее никаких открытий для меня, может оказаться совершенной новизной для другого и ввести его в мир, откуда он начнет свое исследование поэзии. Вторая проблема — как раз в экстенсивности: развитие поэзии уподобляется земледелию, при котором обработанная, принесшая плоды, исчерпавшая ресурсы почва более не пригодна для культивации, и следует искать новые земли [2] . Можно же понимать экстенсивность и в значении new horizons — гораздо более провокативном, чем название американской космической миссии: астрономы-то знают, что там Плутон, плохо знают только, какой он, а мы не знаем практически ничего: потому что смыслы создаем мы сами, а систематические, научно обоснованные попытки предсказать будущее на сколько-нибудь длительный период пока что выглядели слабо, случайное прозрение же, наоборот, било в цель.

Что мы получаем в такой ситуации экстенсивности? Нечто вроде расширяющейся во все направления вселенной. Это нечто расширяется анизотропно, его элементы движутся с разной скоростью, некоторые застывают на месте или угасают.

Эта мысль

меня, признаться, завораживает, и я хотел бы немного с ней поработать.

Когда автор берется за сравнения с областью, в которой не является специалистом, дилетантизм чувствуется сразу или почти сразу. Я хотел бы прежде всего подчеркнуть, что действую на уровне метафор, уподоблений, а не строгих аналогий.

Существует книга, название которой интригующе схоже с именованием интересующей нас проблемы, — «Поэтический космос» Константина Кедрова (1989). Эта книга по-своему замечательна, в ней Кедров высказывает несколько глубоких мыслей об отображении в поэзии космоса — от астрологии до современных космологических гипотез, по мнению автора предвиденных такими поэтами, как Велимир Хлебников и Андрей Белый. Речь идет о радикальном расширении возможностей поэзии в творчестве как этих поэтов, так и авторов школы метареализма (метаметафоризма, в терминологии Кедрова), но ничего не говорится о «расширении поэзии вообще». Кедров увлечен семантикой и старается показать единый смысл поэзии и космоса (космичность поэзии / поэтичность космоса), при этом делая достаточно вольные допущения, в первую очередь лингвистические. Моя задача более связана с прагматикой. Этот текст можно воспринимать как попытку проговаривания, проброс лота, который в итоге неизвестно где окажется.

Идея связи гуманитарного знания с естественно-научным кажется совершенно обоснованной (хотя часто говорится о вульгарном неприятии друг друга «гуманитариями» и «технарями»). В сборнике, посвященном связям современной космологии с философией, философы Сергей Жаров и Наталия Мещерякова пишут: «…может быть, именно естествознанию предстоит дать толчок гуманитарной мысли, пробудив ее от постмодернистского гипноза» [3] . «Постмодернистский гипноз» я оставлю в стороне (часть цитируемой статьи занимает традиционная эпистемологическая критика постмодернизма), но мысль о пользе естествознания для гуманитарной идеи мне представляется весьма существенной. Собственно, так или иначе эта связь осуществляется уже очень давно: известно, что на модернистов оказывала большое влияние теория относительности Эйнштейна, а примеров «естественно-научной» лексики в поэзии XX и XXI веков можно найти сколько угодно. Причем тенденция эта растет в силу постоянного поиска адекватного языка.

позывные отражаются многократно

умножаются и пищат

как крысиная стая

слой Хэвисайда

раскрывается как набрякшее лоно

выпуская отчаянье штурмана

в абсолютный ноль

(Станислав Львовский)

пристало ли кто мозгом нездоров

космическому уступив маразму

так соблазнять материю миров

в особенности слизь и протоплазму

учить что мироздание резня

и требовать чтоб каждый божий атом

был остальным соратником и братом

недурно бы но в жизни так нельзя

где шелестит бесшовный черный шелк

и в нем антифотон фотону волк

(Алексей Цветков)

Но сейчас речь идет не только и не столько об обогащении поэтического словаря естественно-научной лексикой. Речь идет о критическом подходе к современной поэзии, о попытке взглянуть на нее как на цельность при разрозненности отдельных ветвей или островов. Соблазнительно было бы наполнить критические тексты терминами вроде «флуктуация», «инфляционный период», «кротовая нора», но это выглядело бы искусственно и наивно. Гипотеза в нашем случае растет из метафоры, и не нужно требовать от метафоры полного соответствия космологическому умозрению: в конце концов, и в самой космологии идет кипящее противоборство теорий.

Правомочно ли пытаться объять необъятное? Едва ли возможно полюбить все существующие направления и эксперименты (NB: именно направления / эксперименты, а не отдельные тексты, с ними связанные / ими порожденные). «Попытка полюбить» сама по себе сомнительна, и здесь она говорила бы о разбрасывающемся, может быть — шизофреническом вкусе (вспомним досужий афоризм о том, что плюрализм в одной голове — это шизофрения). Все сложнее сводить направления в одном понимании, удерживать в поле зрения, отвечать их требованиям. Но как раз это тем не менее нужно делать.