Чтение онлайн

Неупомянутый персонаж

Все так, но я хочу привлечь ваше внимание еще к одному персонажу, вообще в романе не упомянутому, тем не менее в нем присутствующему и играющему важную, может быть — даже в каком-то смысле определяющую роль. Но присутствующему невидимо, инкогнито, так сказать.

Притом что никакой метафизики. Менее всего хотелось бы мне свалить все на лукавого, на бес попутал, на бес в ребро, на черта, убившего Федора Павловича, именно он — Голосовкер научил. Для экстраординарного вмешательства нет надобности, присутствие инфернального персонажа не требуется: все отлично устраивается и без него. В том романе инфернальный персонаж постоянно промелькивает, напоминая о себе

Последний вечер

Вот все уже у Скоби для решающего шага готово. Последний вечер с женой. Не хочет с ней расставаться. Длит последний разговор в своей жизни.

«Настало время спать, и ему мучительно не хотелось, чтобы она ушла. Ведь стоит ей подняться наверх — ему останется только одно: умереть. Он не знал, как ее подольше задержать — они уже переговорили обо всем, что их связывало. Он сказал:

— Я немножко посижу. Может, если я не лягу еще полчасика, меня одолеет сон. Не хочется зря принимать эвипан.

— А я очень устала после пляжа. Пойду.

„Когда она уйдет, — подумал он, — я останусь один навсегда”. Сердце колотилось, его мучило тошнотворное ощущение противоестественности всего, что происходит. „Я не верю, что сделаю это с собой. Вот я встану, пойду спать, и жизнь начнется снова. Ничто и никто не может заставить меня умереть!” И хотя голос уже больше не взывал к нему из глубины его существа, ему казалось, будто его касаются чьи-то пальцы, они молят, передают ему немые сигналы бедствия, стараются его удержать...

— Что с тобой <...>? У тебя больной вид. Идем, ложись тоже.

— Я все равно не усну, — упрямо сказал он.

— Может, я могу чем-нибудь помочь? — спросила Луиза. — Дорогой, ты же знаешь, я сделаю все... 

Ее любовь была как смертный приговор. Он сказал этим отчаянно цеплявшимся пальцам: „О Боже, это все же лучше, чем такое непосильное бремя... Я не могу причинять страдания ни ей, ни той, другой, и я больше не могу причинять страдания Тебе. О Боже, если Ты и вправду любишь меня, помоги мне оставить Тебя. Господи, забудь обо мне”, — но ослабевшие пальцы все еще за него цеплялись. Никогда прежде не понимал он так явственно все бессилие Божие.

— Мне ничего не нужно, детка, — сказал он. — Зачем я буду мешать тебе спать? — Но стоило ей направиться к лестнице, как он заговорил снова: — Почитай мне что-нибудь. Ты ведь сегодня получила новую книгу. Почитай мне что-нибудь.

— Тебе она не понравится. <…> Это стихи.

— Ничего. Может, они нагонят на меня сон.

Он едва слушал, что она читала; говорят, невозможно любить двух женщин сразу, но что же это тогда, если не любовь? Это жадное желание наглядеться на то, что он больше не увидит? Седина в волосах, красные прожилки на лице, грузнеющее тело — все это привязывало его к ней, как никогда не могла привязать ее красота. Луиза не надела противомоскитных сапог, а ее ночные туфли нуждались в починке. „Разве мы любим красоту? — думал он. — Мы любим неудачников, неудачные попытки сохранить молодость, мужество, здоровье. Красота — как успех, ее нельзя долго любить”. Он испытывал мучительную потребность уберечь Луизу от всяких напастей. „Но ведь это я и собираюсь сделать! Я собираюсь навсегда уберечь ее от себя”. Слова, которые она произнесла, на миг привлекли его внимание:

Падаем все мы. И эта рука упадет.

Все мы падучей больны, нету конца этой муке,

Но Вседержитель протянет нам добрые руки. —

Падший и падающий в них поддержку найдет.

Слова эти поразили его, но он их отверг. Слишком легко может прийти утешение. Он подумал: „Те руки ни за что не удержат меня от падения, я проскользну между пальцами, сальный от лжи и предательства”. Доверие было для него

Луиза уходит спать. Скоби приводит свой замысел в исполнение. 

Герою романа лет пятьдесят. И жене, должно быть, столько же, может, она чуть моложе. Любовь Скоби к жене пронизана жалостью. И к миссис Ролт — тоже: «Она подняла к нему истощенное, доверчивое детское лицо». Тусклые волосы, уродливая пижама. Вот это его пронзает. Мирами правит жалость. Уилсон говорит: «Никогда не мог понять, что он в ней нашел». Ну так и он не понимает.

В нынешней русской литературе есть жалеющий женщин Шурик. Отчасти карнавальный — уж и не знаю, в авторском ли замысле или само так вышло. В какой-то момент Шурик оказывается в постели с моделью, тело ее ухожено и совершенно, и тут безотказный механизм впервые отказывает — именно по этой причине. Любовник обескуражен: раньше ничего подобного не приключалось. Но тут замечает легкую потертость кожи: бедняжка вынуждена носить корсет — острое чувство жалости пронзает его, все немедленно восстанавливается в наилучшем виде. Влияние Грэма Грина? Вряд ли. Просто черпала Улицкая из того же источника.

Грин, «Пути спасения»: «Скоби совращен жалостью. <...> В „Ведомстве страха” я писал: „Жалость жестока. Жалость разрушает. Любви угрожает опасность, когда вокруг нее рыщет жалость”. Через Скоби я хотел показать, что жалость может быть выражением почти нечеловеческой гордости. Но читатели восприняли все совершенно иначе. Для них Скоби был „хорошим”, ни в чем не виноватым человеком, которого эгоистичная жена довела до гибели» [3] .

«Ведомство страха» написано в 1943-м, за пять лет до «Сути дела», автобиография «Пути спасения» — в 1980-м: рефлексия тридцать лет спустя. Когда роман написан и пуповина, связывающая его с автором, перерезана, мнение автора, как бы оно ни было интересно, всего лишь одно из мнений. Весит ненамного больше любого другого. Может быть, он хотел показать, а ему не удалось, может быть, он неправильно понимает, что он сам же и написал, он может быть прав, а может быть и неправ, читатели могут быть неправы, но ведь могут быть и правы.

И вот еще что, я опять возвращаюсь к последнему вечеру Скоби — Скоби стихов не читает. Он и книг не читает и никогда особенно не читал: некнижный, неинтеллигентный человек. И ничего — уж это его жизнь никак не обедняет. Для Грина важно во всем противопоставить Скоби интеллигентной Луизе. И тут можно говорить об определенной психологической неувязке: для некнижного человека он чересчур тонок. И в мыслях и в чувствах. Тоньше Луизы. Чтение само по себе никак не влияет на нравственные качества — на тонкость влияет. Культурная отделка требуется. Точнее, может повлиять: смотря что и как читать. Грин наделяет Скоби тонкостью не потому, что это обусловлено культурным опытом героя, а потому, что так нужно для романа. У Грина случается.

Не многие делайтесь переводчиками

Ты ведь сегодня получила новую книгу. Действие романа происходит во время войны в Сьерра-Леоне. Соответственно, заказанные книги прибывают из метрополии. Новая книга — событие. Стихотворение, которое читает Луиза мужу, как бы специально — автор расстарался, прилетает в нужный момент из-за океана, чтобы стать последним впечатлением и последним размышлением Скоби. Автор расстарался — это само собой. Но в мире, устроенном Грином, случайность возникновения этого стихотворения здесь и сейчас определенно провиденциальна: Бог хочет спасти отчаявшегося человека и говорит с ним языком именно сегодня и именно для этой цели возникшей книжки.

Стихи, надо прямо сказать, так себе. И это еще мягко сказано. У Луизы, оказывается, и вкус плохой. Мы от нее другого и не ждали. Ах, не любит Луизу автор, не любит. Нам ее тоже не полюбить.

Вывод этот поспешен. Следует все-таки помнить, что перед нами перевод. Посмотрим, чтоворигинале.

We are all falling. This hand’s falling too —

all have this falling-sickness none withstands.