Чтение онлайн

Войдя, Феликс увидел здесь Жаика и — рядом с Карцевым того самого бородача а-ля Эффель, которого он заметил в дверях одного из номеров, когда вслед за Сергеем и Ритой шествовал по коридору к Гронскому… Жаик заглянул в гостиницу, чтобы отнести забытую Феликсом в музее тетрадь с переводом Яна Станевича (но больше, чувствовал Феликс, чтобы смягчить неприятный осадок от разговора с Сарсеном, происшедшего в его доме и — так вышло — по его почину). Что же до бородача, то это был геолог, из базового поселка, куда ехал Гронский. Звали его Илья, фамилию Феликс не разобрал — то ли Чуркин, то ли Чуйкин. В пути его захватила пыльная буря, пришлось заночевать

в гостинице, чтобы завтра — он был на своей машине — попробовать добраться до поселка. Он-то и вспомнил первым про Карадон-Ату, чего, казалось, только и дожидался Жаик.

Последние, сказал он, полтора, а то и два века там находилась мечеть, при которой проживал мулла, кстати, занимавшийся и врачеванием. Сюда съезжались паломники из самых отдаленных краев, храм считался особенно угодным богу… На стенах его, помимо изречений из Корана, имеются еще какие-то загадочные знаки. Судя по ним, здесь, обитала когда-то бежавшая из-за моря секта христиан-никониан, и они-то…

— Несториан, — поправил Бек, скромно потупясь. — Секта христиан-несториан.

— Несториан?.. — Жаик, смеясь, хлопнул себя по лбу. — Конечно, несториан…

Он благодарно тронул кончиками пальцев плечо Бека. Оба, дополняя друг друга, заговорили о несторианах, которые уходили, спасаясь, от жесточайших гонений, из Малой Азии дальше и дальше на восток (искали свою Беловодию, подумал Феликс, хотя было странно, что и эта суровая земля кому-то представлялась Беловодией…), пока Тамерлан не истребил их, почти поголовно. Так вот, с времен, когда они высадились на этом побережье, то есть с десятого века, и сохранились на прочном, не подверженном разрушению ни водой, ни ветром известняке зашифрованные, таинственные символы. Кроме того, пещера знаменита среди археологов древнейшими петроглифами [5] …

— Сам же храм, — сказал Бек, — создавался по тогдашним строительным канонам и несет… — он сделал паузу, словно набрал в грудь побольше воздуха, — следы трех культур: античной… — он мельком, но в упор взглянул на Карцева, — местной, восточной архитектуры… — Карцев, заметил Феликс, кисло поморщился, — и, если хотите, архитектуры вполне современной…

— Бек!.. — осадил Карцев, но в скучливом его голосе пробилось предостережение — Бек… — Он приподнял стакан с остатками портвейна и сквозь граненые стенки, жмуря один глаз, посмотрел на Бека.

Но тут неожиданно подала голос Вера.

— А что, Виктор Сергеевич, — тряхнула она гривой разметавшихся по спине волос. — Возьмите Утуджяна… Его воззрения на подземную архитектуру… За ней будущее!

Ее карие глаза бунтарски вспыхнули, все трое переглянулись, и каждый при этом как-то так зацепил взглядом Феликса, что он; вначале удивленный, что у этой троицы не все так согласно и просто, как ему казалось, ощутил себя каким-то образом причастным к этому несогласию.

Впрочем, Жаик, тоже узревший рябь на прежде зеркальной глади, поторопился пролить на нее масло.

— Зачем спорить? — развел он руками, улыбаясь. — Кто спорит, тот не знает, кто знает — молчит… В архитектуре я не специалист, утверждать ничего не могу, а вы, если надо, возьмите наш автобус, поезжайте, посмотрите…

— А ведь правда! — подхватила Вера. — Отчего не съездить, Виктор Сергеевич? — Она примирительно посмотрела на Карцева, как бы стремясь затушевать свою внезапную смелость.

— И я с вами! — сделала капризную гримаску Рита. — Не хочу в степь — ветер и песок, чего я там не видала?.. Хочу в пещеру! — захныкала она. — Умираю — хочу к несторианам!..

— А верно, — Сергей чуть-чуть подмигнул Гронскому. — Ведь у них в поселке

даже какого-нибудь зачуханного красного уголка — и то наверняка нет. А тут — представляете, сеанс гипноза в подземном храме!.. Блеск!..

— Как это?.. — побагровел, закипая, бородатый геолог. — Как это — нет красного уголка? Вы что — были у нас? Видели?..

— Так я и знал! — расхохотался Сергей, в полном восторге ударив себя по колену.

— Нет, что вам известно о нашей экспедиции? — сказал геолог. — И вообще, что вы все знаете о нефти?.. — Это было сказано с вызовом и вместе с тем так добродушно, с таким как бы виноватым ощущением собственного превосходства, что никто не почувствовал себя задетым; напротив, все заулыбались, и шире всех сам геолог. — Нет, верно, — сказал он. — Я вот слушаю: подземный храм, античность, несториане… А на чем она стоит, эта ваша античность, и что под ней?..

— Во дает! — выкатил глаза Сергей. — А кто первый-то заговорил о пещере?..

— Так для меня это ж совсем другое! — сказал Чуркин. — Это для меня что?.. Верхняя юра или мел, и в них — обыкновенный карст, всего и делов…

Рита фыркнула:

— Ну и слова!.. Верхняя юра!.. Просто челюсти сводит, как от зеленого яблока. Или — карст… Кар-р! Кар-р! Слово-то какое воронье!..

— А, предположим, и-но-це-рамус?.. — Чуркин запрокинул вверх свою рыжую, коротко остриженную бородку, блаженно зажмурился и не столько проговорил, сколько пропел: — Вы прислушайтесь: и-но-це-рамус… Или — керн… Только это не Анна Керн, о которой писал Александр Сергеевич, это керн, который достают с глубины в три или пять тысяч метров и которому цены нет… Представляете, — он улыбался все мечтательней, — камни, песок, по которому ступали ихтиозавры, или какая-нибудь косточка, осколок кости этого ихтиозавра или плезеозавра, зажатый между камнями, или ракушка, которой миллион лет… И вы держите ее в руках, вы смотрите и видите море, пустынный океан, где нет еще ни рыб, ни китов, ни дельфинов, и одни такие вот моллюски, налипшие на камнях, одни медузы, водоросли… А до этих самых никониан-несториан — тысячи тысяч лет…

Слишком уж он красно говорит, отметил Феликс. Слишком… Он слушал Чуркина, а сам ждал, прислушивался — не заскрипят ли половицы в коридоре, не хлопнет ли, гулкая от ветра, входная дверь.

Вина было немного, да и пили как-то вяло, без аппетита, зато балык распалил жажду, все налегли на чай из раздутого Кымкеш самовара. Чуркин чаще остальных тянул под самоварный краник свою пиалу. Он шумно схлебывал чай, обхватив ее снизу короткопалой пятерней, при этом с затаенной жадностью человека пустыни поглядывал на девушек, и щурился, и улыбался, и уже толковал с Сергеем о парафинах, то есть о свойствах, которые придают парафины нефти, добываемой в этих краях…

Феликс и Карцев пошли покурить. Во дворе меньше дуло, тут преградой ветру была скала, под которой располагалась гостиница, и забор, создающий подобие некоторого затишка. Вокруг было черным-черно; наверху, переваливая через скалу, ветер завывал с двойной силой.

Сигарета у Феликса потухла. Карцев предупредительно щелкнул зажигалкой. Когда огонек погас, придавленный колпачком, и сумрак снова окружил их, у Феликса возникло ощущение, словно не день и не два, а долгие годы они знакомы друг с другом. Наверное, такое же чувство было и у Карцева.

— Конечно, секреты творчества, муза вдохновения и так далее… — сказал Карцев. — Но вы ехали сюда, наверное, чтобы как-то собраться, сосредоточиться… А вместо этого… Или это у вас как случается — вспышка, озарение?

— Когда как. Но в общем-то вы правы. Озарение… Только что-то их все меньше, этих озарений. Их по-прежнему ждешь, а они не приходят. — Феликс помолчал. — А у вас не так? То есть я в том смысле…

— Так, — отозвался Карцев. — И в том, и в другом смысле — так… И вправду, что-то их все меньше, этих самых озарений…