Невеста Перуна
Шрифт:
Пришедшую в мир новую богиню назвали Мареной, что значит принадлежащая Маре. Рождение её предвещало падение с неба Чёрной звезды. Именно тогда появились на земле зависть, потом пришли болезни, войны, злоба, распутство, жадность и прочие беды. Матерь Богов с ужасом взирала на всё это, понимая, что именно она впустила в мир эти напасти. Теперь умерших ожидал не только светлый Ирий, но и тёмный, холодный нижний мир, из которого сложно переродиться. Люди стали бояться умирать, а страх смерти порождал ещё большую жестокость и злость. А потому воспылали живущие завистью к бессмертию богов и стали восставать против своей природы, возжелав бессмертия для себя. Не сразу боги поняли, что всё это - козни Марены, которая, посчитав себя обиженной, возненавидела и других богов, детей Живы и Сварога. Но более всего богиня смерти ненавидит Перуна, старшего из них, того, который
В избе воцарилось молчание. Ни у кого не возникло мысли подвергнуть слова Ольги сомнению, но и поверить в её рассказ было трудно.
– Да, - проговорил наконец Рюрик.
– То, что Морена - богиня лишь наполовину, не слишком облегчает нашу участь. Что делать-то будем?
– Ждать, - мрачно проговорила Ждана.
– В самом деле, - поддержала её Ольга.
– Скоро наступит зима, а это - её время. Зимой едва ли можно как-нибудь совладать с Мореной. Ближе к весне соберём людей и дадим бой Морене, а заодно и Вадиму, если он до того времени не опомнится.
– Где людей-то возьмём?
– неожиданно подала голос Доброгнева.
– С окрестных сёл ополчение соберём, с тех племён, что дань нам платят. Урман, наконец, на помощь позовём, у русов воинов спросим. Так, с миру по нитке, и соберём.
– Ну да, так они и будут ждать, когда мы, наконец, приготовимся к брани!
– насмешливо протянул Олег.
– Может, Морена и лишь наполовину богиня, но ведь не полная же дура. Она ведь и сама понимает, в чём её сила. К чему ей ждать весны?
– А вот это уже моя забота, братец. Я смогу задержать до весны Морену, но город нам надо будет защитить от её происков - не дело своих людей на произвол судьбы бросать. И лучшего способа защиты, чем опахивание, я просто не вижу.
– Опахивание, говоришь, - задумчиво проговорила Ефанда.
– Ритуал древний и очень действенный, но только я нигде не слышала, чтобы целый город опахивали.
– Значит, мы будем первыми, - решительно проговорила Ждана.
– Да, тяжело будет, кто же спорит. Но и дело стоит того.
– Значит так тому и быть, - решительно проговорила княгиня.
– Нынче же соберу боярынь и боярышень, купчих, смердок - всех свободных баб и девок. Ты, бабушка Ждана, за сохой пойдёшь, править будешь. Я, Ольга и Доброгнева в соху впряжемся. Ты не против, боярышня?
Девушка мотнула головой.
– Вот и ладно. Вы же, мужчины, дома завтра сидите, на улицы носа не кажите.
– Это мы и сами знаем, - буркнул Дубыня.
– Только сможете ли дотянуть до конца, соха-то больно тяжёлая.
– Ничего, - поднимаясь со своего места, проговорила Ольга.
– Я зелье нужное сварю, дабы силы наши увеличить. А теперь в город возвращаться надо. Бояре, небось, уже всполошились, куда это князь со своим воеводой умчались.
...До самого вечера шумела Ладожская вечевая площадь. Но против обыкновения заседали на ней не знатные бояре и прочие свободные мужи, а их жёны и дочери. Женщины с жаром обсуждали то, что должно было случиться завтра. Мужчины же нынче благоразумно обходили эту часть города стороной, понимая, что лишние уши запросто могут разрушить чары, столь тщательно готовящиеся. Лишь незадолго до заката площадь, наконец, опустела.
В Ладоге князь со своими домочадцами разместился в олеговой усадьбе. Прежде Рюрик сам жил здесь, более того - со своей дружиной строил её. Тогда, много лет назад, варяг-русин, полный честолюбивых мечтаний и надежд, спешил по зову своего деда князя Гостомысла в Новгород. Сказывают, что однажды князю Гостомыслу приснился странный сон. Будто его средняя дочь Умила в образе матери-Лады поднялась на высокий холм в Перыне и протягивает руки к небу, как будто взывая к богам. Вдруг разверзлось чрево её, и оттуда стало расти древо невиданной красы, быстро обрастая ветками и листьями. Миг - и дерево зацвело, а ещё через миг покрылось сочными, невиданными прежде плодами. Многие люди приходили за плодами, и все оставались сытыми и довольными. Ветви меж тем продолжали разрастаться, покрывая собой всё больше и больше земель.
Проснувшись поутру, старый князь тут же призвал волхвов с тем, чтобы они растолковали тот сон. Посовещавшись немного, кудесники-волхвы заявили, что всемогущие боги вняли его молитвам и открыли наконец, кто должен править в Новгороде после смерти Гостомысла, ибо к тому времени сыновья Гостомысла уже отправились в лучший мир. Именно
из чрева Умилы выйдет великий и могущественный род, который сможет накормить и облагодетельствовать всех славян. Поразмыслив немного, словенский князь собрал вече и объявил, что намерен посадить на новгородский престол старшего сына своей дочери Умилы. И вскоре новгородские послы уже стояли перед князем русов Гостомыслом с тем, чтобы передать ему просьбу тестя.Однако, к великому неудовольствию Рюрика, отправленного отцом в Новгород вместе с братьями Синеусом и Трувором, дед в один миг отослал старшего внука в тихую Ладогу, меньшую сестру великого торгового города, выросшего на обоих берегах Волхова. «Погляжу, как ты там княжить будешь, а после уж и до новгородского престола допущу. Если заслужишь, конечно». Рюрик, сын Годослава, князя русов, вспылил было, но ему вспомнилась мать, княгиня Умила. «Ты, сынок, едешь в наши отчие земли, туда, где корни нашего рода, - напутствовали она юношу.
– Запомни, словене очень гордые люди. Чтобы править ими, нужно немало мужества, ума и терпения. Не каждому это по силам, но в случае удачи и награда будет велика». Смирив гордость, молодой княжич подчинился воле Гостомысла и правил Ладогой с умом и терпением, чем заслужил уважение не только ладожан, но собственного деда. Братья же его сели один на Белоозере, а второй в Ростове. Вскоре после смерти Гостомысла и Трувор, и Синеус ушли к праотцам - одного настиг меч в бою, другого подстерегла коварная лихорадка. Так старший сын Годослава стал единоличным правителем в необъятном Новгородском княжестве.
На дворе уже стояла глубокая ночь, но Рюрику не спалось. Будто душа неприкаянная бродил он из угла в угол по трапезной, освещённой лишь лучиной. В голову лезли думы о давно минувшем: вспоминались упокоившиеся уже ныне отец и мать, детство, проведённое на Венедском[4] море, братья и сёстры, рождённые Умилой. Вспоминался и дед, особенно его последние слова. Уходил Гостомысл в полном сознании, будто не прожитые годы принуждали, а сам он, смертельно устав, покидал эту жизнь. «Смотри, внучок, - напутствовал его старик на прощание.
– Будь новгородцам, будто родной отец - строгий, но справедливый. А не то, - тут умирающий усмехнулся, - покажут они тебе путь из Новгорода обратно в Ладогу, а то и вовсе на море Венедское». «Ну, вот они и показали путь, хорошо, что хоть и впрямь не до моря гонят», - пришла в голову непрошеная мысль. Однако неожиданно для себя Рюрик разозлился. «Нет, не Новгород прогнал меня. Вадим сам, собственной волей измену сотворил и из дома меня выжил. Новгородцы же хитры. Они затаятся и наблюдать будут, как мы грызёмся, точно звери дикие, а оставшегося в живых князем над собой признают. Что ж, Вадим, поборемся с тобой, посмотрим, кто кого».
Неожиданно взгляд князя натолкнулся на зеркало, висевшее на бревенчатой стене, и он замер в изумлении. Два лета назад сию диковинку среди других даров Вадиму поднесли царьградские купцы, а тот, ко всеобщему удивлению, передарил он её Олегу. Тот поначалу отказался, говоря, что Доброгневу, сестру боярина, наверняка порадовал бы такой подарок, но Вадим только рассмеялся. «Что ты, воевода, - сквозь смех проговорил боярин.
– Для моей сестры лучшее зеркало - добрый меч, а праздничный наряд - мужские порты. Да и любушки, достойной такого дара, у меня нет, так что самому оно мне без надобности. У тебя же часто бывают красивые девицы, пусть они и радуются купеческой диковинке». Правду молвить, зеркало и впрямь было дивной работы. Не из медного листа - из чистого, светлого серебра в серебряной же оправе дивной красоты, величиной оно было почти в половину человеческого роста. Однако сейчас Рюрика привлекла не красота зеркала, а нечто другое. Сначала он никак не мог понять, что именно не так, но, внимательно присмотревшись, замер от дива дивного, явленного всемогущими богами. Зеркало отражало совсем не то, что было вокруг. Князь с удивлением увидел в нём свои собственные покои, оставленные в Великом Новгороде. Повинуясь безотчётному порыву, варяг встал против зеркала, с трепетом заглянув в его необозримые глубины. И оттуда на него глянуло вдруг лицо Вадима.
От неожиданности варяг отпрянул и оглянулся себе за спину, но там, конечно, никого не было. Рюрик осторожно дотронулся до своего лица, почти ожидая обнаружить в нём какие-либо изменения, но всё осталось, как прежде. Вадим же, довольный замешательством князя, весело расхохотался.
– Что, не ожидал меня здесь увидеть?
– проговорил он сквозь смех.
– Признаться, нет, - ответил князь.
– А я ведь давно за тобой наблюдаю, жду, когда ты, наконец, меня заметишь.
– Что тебе надо?