Чтение онлайн

— И тогда ты вернешься к своему брату? — спросил Мусаси. — Тадамаса — мой друг, — пояснил фехтовальщик в ответ на замешательство Тадатомо. — И он скучает по тебе.

— К сожалению, моему брату придется подождать, — сказал Тадатомо, и комок в горле сделал его голос немного хриплым. — Мне нужно кое-что найти, прежде чем я смогу показаться ему на глаза.

— Достаточно честно, — ответил Мусаси.

— Приношу свои извинения, — сказал Тадатомо, пытаясь сменить тему.

— В этом нет необходимости. Разговор с тобой, Хонда-доно, стоит бутылки хорошего вина.

— Вряд ли, — с усмешкой ответил Тадатомо. — Но, думаю, это все, что ты можешь получить сегодня вечером. И на твоем месте

я бы не беспокоился о том, что завтра появятся враги.

— О? Почему? — спросил Мусаси.

— Потому что они вполне могут появиться сегодня ночью, — со всей серьезностью ответил самурай, прежде чем маска слетела с его лица, и он широко победоносно улыбнулся вслед за отчаянным вздохом Мусаси.

— Мне любопытно, — сказал Ронин, разглядывая дно того, что, должно быть, было небольшим прудом на заднем дворе особняка. Теперь это был всего лишь высохший участок земли, покрытый водорослями и рыбьими костями. — Что именно ты написал на обратной стороне своей эма?

Вопрос застал Микиносукэ врасплох. Он не вспоминал об эма со времен Дзёкодзи. С тех пор мир для мальчика сильно изменился. Мертвые могли возвращаться к жизни, он лучше знал свои возможности, а его учитель был трусом.

— Это больше не имеет значения, — ответил он.

Прошло два часа после восхода солнца, и они не нашли ничего, что могло бы сойти за врата на проклятый остров. Разделившись на группы по три человека, они пересекли руины Адзути, используя три дороги, ведущие к разрушенному замку и обратно. Если бы что-то случилось, они бы собрались там, но пока что их утро было сплошь покрыто руинами и сорняками.

— Если это не имеет значения, — сказал Дзенбо, — тогда нет ничего плохого в том, чтобы нам рассказать.

Микиносукэ не нашелся, что на это ответить. Дзенбо всегда обладал очаровательной, но раздражающей способностью оставлять за собой последнее слово. Монах неподвижно стоял посреди сада Дзен [19] , которым когда-то гордился владелец этого особняка, но Микиносукэ знал, что он активно ищет свой собственный путь.

— Я хотел, чтобы кэндзюцу Мусаси стало официальной школой могущественного клана, — сказал мальчик.

— Благородное желание, — ответил Дзенбо.

— Бесполезное желание, — сказал Микиносукэ. — Готов поспорить, что за эти годы у Мусаси было несколько отличных предложений, от которых он отказался, и теперь мы знаем почему.

За ночь гнев мальчика поутих. Киба сказал резкие слова, но Микиносукэ почувствовал себя виноватым, услышав их. Мусаси лгал ему долгие годы, но он также отдал ему все. С тех пор, как они встретились, мальчик ни разу не испытывал чувства голода или одиночества, и он получил технику Нитэн Ити-рю, что само по себе было бесценным даром. Возможно, его учитель больше не пользовался этим искусством, но будущее мальчика было предопределено его двумя клинками.

— Я просто хотел, чтобы его искусство жило вечно, — продолжил он, чувствуя, как стыд снова сжимает его сердце. — Несмотря ни на что, Нитэн Ити-рю заслуживает того, чтобы сиять. — Микиносукэ посмотрел на рукояти своих двух мечей с чем-то похожим на любовь. Его чувства к Мусаси, возможно, и стали противоречивыми,

но его страсть к технике владения двумя мечами осталась неизменной, и, если уж на то пошло, он должен был поблагодарить своего учителя за обучение. Мусаси, в конце концов, никому другому не доверял дело своей жизни.

— Не обижайся, Ронин, — сказал мальчик с неожиданной энергией, — но Нитэн сокрушил бы твое баттодзюцу в каждом бою.

— О? Большие слова из маленького рта, — добродушно ответил Ронин. — Это что, вызов? — Одинокий воин оторвался от осмотра высохшего пруда и опустил левую руку за рукоять своей катаны, готовый выхватить ее.

— Как только мы спасем Японию, — ответил мальчик, — с удовольствием.

— Договорились, — ответил Ронин.

— А как насчет тебя? — спросил Ронин Дзенбо, который только что подошел на несколько шагов ближе.

— Боюсь, я обычно не принимаю вызовов, — ответил монах.

— Нет, я имел в виду твою эма. Что ты на ней написал? — спросил Ронин.

— То же самое, ради чего я жил с тех пор, как потерял зрение, — ответил Дзенбо, и на этот раз выражение его лица было нейтральным, почти печальным, как показалось Микиносукэ. — Я хочу, чтобы моя школа была восстановлена.

— Что с ней случилось? — спросил мальчик. — Если ты не возражаешь против моего вопроса.

— Вовсе нет, — ответил Дзенбо, снова сверкнув своей очаровательной улыбкой. — Как и многие другие школы сохэй, монахов-воинов, ходзоин-рю была запрещено Иэясу Токугавой, когда он получил контроль над всей Японией.

— Почему? — спросил Микиносукэ, озадаченный тем, что такой широкий жанр боевых искусств может быть закрыт сразу.

— На местном уровне некоторые группы сохэй обладали большей властью, чем самураи, а иногда даже большей, чем даймё провинции, — объяснил Дзенбо. — Большинство из моего рода были мирными и желали служить, но другие восстали и образовали мятежные группировки Икко-икки. Во время гражданской войны их использовал тот или иной военачальник, но, когда все закончилось, они стали представлять угрозу. Не желая рисковать хрупким миром в стране, сёгун просто запретил их существование, независимо от того, вынашивали ли они на самом деле мятежные мысли или нет.

— Ты действительно думаешь, что Ёсинао сможет что-то с этим сделать? — спросил Ронин. — Это указ сёгуна. Даже у Ёсинао может не хватить власти, чтобы отменить его.

— Я все равно должен попытаться, — ответил Дзенбо. — Я бы сделал все, чтобы воплотить мечту моего учителя в жизнь.

— Это звучит… чрезмерно, — сказал Микиносукэ, не найдя лучшего слова, чтобы описать решение сёгуна.

— Хотя я могу понять его рассуждения, — ответил Дзенбо, — я согласен с тобой. Мастер Ин'эй никогда не интересовался войной или политикой. Он хотел только одного — развивать свое искусство и учить людей защищаться с помощью копья. Он посвятил свою жизнь ходзоин-рю и увидел, как все это прекратилось по мановению руки. Он заслуживал лучшего.

Когда он это сказал, Микиносукэ догадался, что монах испытывает гнев. Он слегка приподнял копье и постучал концом древка по земле в саду Дзен. Это был единственный способ, которым он мог дать своим эмоциям говорить. Затем он сделал это снова, но на этот раз более осознанно. В третий раз он наклонил голову, затем опустился на колени и опустил ладонь на твердую землю.

— Что это? — спросил Ронин.

— Я не уверен, — ответил монах. — Там что-то есть.

Микиносукэ и Ронин обменялись ожидающими взглядами и опустились на колени рядом с монахом. Они начали копать руками. Не потребовалось много времени, чтобы почувствовать твердую древесину под своими грязными пальцами. Через несколько минут им удалось откопать сундук размером с ребенка.