Чтение онлайн

Обмакнув губы в холодное горькое питье, Кастор не сделал глотка и передал рог следующему. Рядом с ним сидел огромный чернобородый вестерец с темным меховым плащем на плечах. Глядя на инквизитора едва ли не с ненавистью, он перенял рог и, не произнося ни слова, так же отпил положенный глоток.

— Ну ладно, начинаем наш пир! — весело, совершенно игнорируя настроение, царящее в зале, провозгласил Гувер, и все присутствующие внезапно ответили восторженными возгласами. Когда все уселись и потянулись к питью и снеди, Паллон отдал приказ, что бы несли кабана.

Два молодых парня внесли в зал большой деревянный поднос, на котором,

обложенная зеленью, лежала на брюхе безголовая туша кабана. Очевидно, что при жизни зверь был могуч и прекрасен: его гладкое обжаренное тело до сих пор красовалось суровым рельефом мышц, которые все сделались вкусной сочной пищей.

— Вот красавец. — улыбнулся Гувер, встречая главное блюдо вечера. Поднос установили прямо перед ним, и голова поднялся с трона, доставая из-за пояса гигантских размеров охотничий нож. Это была традиция, бытовавшая с незапамятных времён: старший в роду, или в доме, всякий, кто возглавлял собрание, первым отрезал себе лучший кусок мяса. В Вокьюре до сих пор ничего не изменилось. Паллон немного присмотрелся, ткнул пару раз ножом кабана в бедро, и определившись, ловко выкроил оттуда хороший кусок мяса, еще парящий, но бледноватый внутри.

— Пожалуй лучшая часть нашего кабана. — придержав кусок с помощью вилки, голова положил его прямо на тарелку Кастора.

— Узнаю старый добрый Вестер. — ответил Кастор, замечая, как плохо прожарено мясо этой дикой лесной свиньи. Уже почти во всей Империи, тем более в Альдене, было известно, насколько такая кухня может быть небезопасна, но вестерцы, кажется, продолжали жить в тех временах, когда человек едва выковал бронзу. Впрочем, есть это угощение было не обязательно, не стоило лишь отказываться.

Второй кусок мяса Гувер положил себе, и после этого кабана отправили вдоль по столу, что бы каждый мог себе отрезать свою долю.

— А что насчет брата Тибольда? Вы его не пригласили на сегодняшний пир? — поинтересовался Кастор, едва Паллон сел на место и, хлебнув пива из ковша, принялся за еду.

— Ну видите ли… Зал рассчитан только на несколько десятков мужей, лучших мужей Вокьюра. Мы не можем собрать всех желающих.

— Что верно то верно, на одного из лучших мужей Орви не тянет. — вздохнул Кастор, и выставил на стол три бутылки с красным вином. Всё, что оставалось у него с Бьюригема.

— Вино? — удивился Гувер. — Это хорошо. Наверняка не та бавленая бражка, которую называют вином в Армьене. Мы здесь предпочитаем обходиться пивом, оно у нас лучшее.

— Не сомневаюсь, но это вино явно не бражка. Южный Фронтир, не меньше солида за бутылку.

— Лесная Мать, тогда я должен его попробовать!

Вино действительно легло Гуверу на душу, потому что в кратчайшее время он самолично выпил две из трёх бутылок, не забывая при этом налегать и на свою кабанятину. Кастор при этом решил от угощения воздержаться, и цедил своё вино понемногу, заедая печеным цыпленком, которого сам же и принес. Между делом, конечно, наблюдал за окружающими.

Вестерцы, приняв первые порции хмеля и вкусив от кабана, уже не выглядели угрюмо, и теперь весело что-то обсуждали, над чем-то смеялись. Только, пожалуй, огромный сосед справа несколько выделялся, то и дело бросая уничтожающие взгляды на инквизитора.

Кастору, в конце концов, это надоело, и он заговорил с чернобородым сам:

— А как вас зовут, уважаемый? Я вижу, вам не терпится познакомиться.

— Терпится… — ответил вестерец, не

называя своего имени.

— Якоб его зовут. — весело ответил Паллон, держа в зубах едва откушенный ломоть мяса. — Моя правая рука… Если честно, я слишком добр, что бы быть главой целого села. Не знаю, что бы я делал без Якоба.

— Да уж завел бы себе попа и пел на клиросе. — мрачно отозвался бычьим голосом Якоб.

— Может и так. Кто его знает — рассмеялся Гувер, подмигнув Кастору.

Допив, наконец, свое вино, Паллон решил сделать паузу в трапезе, и снова заговорил с инквизитором.

— А вообще, Ваше Преподобие, мне не важно, какие о вас ходят слухи. "Кровавый Кастор" это для дураков, пугать их дурацких детей… Но мы же с вами на государственной службе, мы понимаем как все происходит. Невозможно всем нравиться… Ну я это к чему. Я еще помню, как в детстве боялся, что меня задерет оборотень, или там… еще что-нибудь такое. А сейчас дети в Вестере не боятся, играют, бегают сами по себе, тут и там. Нет, ну всякое бывает, иногда пропадают куда-нибудь, но это же чертовы глупые дети, их много, и они всегда куда-нибудь пропадают. Это нормально… Но я не об этом. А о чем я?

— Что-то о государственной службе, и о том, что невозможно всем нравиться.

— Ах да, вот… Молодец, Инквизитор. Так вот если бы ты… вы… Если бы вы не занялись Вестером, здесь, наверное, повсюду были бы одни оборотни, и ни одного паршивого ребенка. Всех бы сожрали, вообще всех, и плодили бы своих оборотнят. И сидели бы вместо нас в этом зале…

— Вообще-то ликантропы стерильны, их никогда не бывает много и они предпочитают держаться по одиночке.

— Ну вот видите, я даже ничего не знаю об этих чертовых оборотнях. А все потому, что их в Вестере больше нет. Благодаря вам, Кастор! — Гувер снова поднялся на ноги, и поднял вверх черпак с пивом. — Выпьем за Кровавого Кастора, спасшего нас и наших детей от оборотней!

Народ несколько притих, но черпаки вверх поднял, а потом снова загудел разговорами и шутками. Гувер быстро выпил пиво, недовольно огляделся, и снова провозгласил:

— А что это у меня в Зале до сих пор не слышно пения? Песню нам!

На другой половине стола, ближе к середине зала, поднялся один из пирующих. Это был приятного вида пожилой, но еще крепкий вестерец с совершенно седой бородой и волосами. Едва он встал, собрание одобрительно загудело, раздались одобрительные возгласы.

— Старый Патрик! — улыбнулся голова. — Наш первый певец… Ну давай, порадуй мой Дом своим пением!

Патрик закрыл глаза, серьезно и угрюмо набрал в грудь воздуха, и в воздухе разлился густой могучий бас, от которого делалось физически приятно в ушах, и казалось, что даже стены зала вибрируют от его тягучих волн.

— В ту тёмную ночь завывала метель… — пропел Патрик и взял паузу. Пирующие загудели еще веселее. Похоже, эту песню они знали и любили, и следующие строки уже подпевали солисту.

… и вышел из дома отец.

Оставив на веки пустой колыбель,

С младенцем отправился в лес.

Не знаешь, что будет с тобою, дитя,

Ты видишь последние сны…

Но старшие дети не меньше хотят

Дожить до прихода весны.

И злая метель замела все следы.

И тайну сокрыла на век.

Из леса проклятого с тенью беды

Вернулся один человек.

Минули года и состарился он,

Все дети в могилу сошли.

И только младенец, что в лес унесен.