Мир, где тебя нет
Шрифт:
Демиан был проклятым Магистром, и слышал, как тянется в мир, простирает свою власть то чуждое, запредельное, шёпот, что копошился в мозгу, подобно кому могильных червей.
Сгусток Чёрного пламени в нём взметнулся, как воспламеняется тлеющий трут вблизи болотного газа. Подобное тянулось к подобному.
И казалось: вот прорвутся, пробивая плоть, извивающиеся щупальца тьмы. И растечётся по жилам скверна, выламывая хребет, выкручивая и выплетая по иному
С ним произойдёт всё это — пусть невидимо, изнутри. И тогда его остановит меч в руке брата. И тогда Демиан заберёт погибель мира с собой. Но не сегодня. Не сегодня.
Нужно только за что-нибудь зацепиться. Удержаться по эту сторону.
Каменеют, горбятся плечи, в дугу выгибает позвоночник. Жилы на шее напрягаются, и горло дерёт запертый рык.
Вспомни... думай, Бездна тебя забери, о хорошем.
В его грудь вложили тлеющий трут. И подтащили к пузырящейся, всхлюпывающей болотине, окунули в самый удушливый пар, в затхлый, гнилостный смрад. Лишь малая искра... всего одна — и уже не сдержать энергию взрыва.
И потому...
...думай о хорошем. Проклятье... только о хорошем.
Отрешиться от безумия внутри и вовне. Удержать себя на краю.
...Первая их ночь вдвоём. Тишь пустого дома. И до рассвета ещё далеко. Часа четыре? — богатство. И Трей возьмёт на себя удар, прикроет отсутствие Магистра. Сутки, по меньшей мере, столько Демиана не станут рвать на части. Целые сутки он всецело принадлежит себе... и ей, конечно, ей.
Его невеста... нет, уже его жена.
В ту ночь он так и не решился уснуть. Пожалуй, удалось бы, и тишина в сознании казалась абсолютной, как не бывало... давно, очень. Но не был уверен, что кошмары не возьмут реванш. Демиан не хотел тревожить Диану, не теперь.
Сутки покоя — жалкий дар.
Всё, чем он владел.
И просто не хотел растрачивать на сон мгновения, которые не повторятся. Что сон... Демиан совсем не чувствует усталости. А дар поддержит тело.
Он смотрел на спящую жену, и взглядом разрешал одолевающие сомнения. Во сне её лицо было безмятежным. Счастливым.
Сколько таких закатов и рассветов он украл у себя самого?
Ему не миновать сожалений.
Четыре часа до рассвета... не богатство — горсть меди, брошенная на паперть. Не до гордости. И Демиан собирал мгновения, медные монеты, и они обращались в золото...
...Эти мгновения стали прибежищем для осаждаемого рассудка.
Отрешиться от неумолчной жалобы-призыва истязаемого мира. Пригасить алчное горение внутри. Чёрное Пламя не изъять, и, сжатое до жгучего уголька, оно яростно изыскивает лазейку... пускай.
Сейчас я сильнее тебя.
И отравленный, обескровленный дар берёт верх над скверной, расправляя крылья силы, серебряные и золотые. И воля Магистра простирается вовне, ей тесно быть запертой в теле.
Токи силы устремляются в исковерканный, выпитый досуха
мир. Не рассеиваются в нём — их направляет рука воли. Туда, ко всеядной раззявленной пасти... она сожрёт и станет сильнее, но не утолит бесконечного голода, голод — её суть.Демиан не собирается кормить прорыв. Напротив.
Вопль голодной ярости должен был разорвать перепонки, если бы звучал не в самом сознании.
Сила Магистра, два крыла, серебряные и золотые, накрывают распоротое небо.
Небесная серость, но не та, волглая, хмарная, а светлая, жемчужная почти. И перламутровые раковины облаков. Под ними кружат драконы. Демиан не пытается сосчитать, но... мало. Не то четыре, не то пять. Из шестнадцати, которых привёл Эджай, пробудив собственной кровью. И драконы не бессмертны.
Сантана — здесь же, открыта, как на ладони, и как на ладони беззащитна, отдана на его милость. Ставшая в одночасье столь уязвимой, хрупкой. Только голову повернуть — и увидит. Но даже этого теперь не может.
Не видит, но чувствует её — гнездо, свитое высоко в горах долетающей до облаков птицей. Его, Демиана Д`элавар, родовое гнездо — такова правда, желает он того или нет. Его, Аваллара, руками заложенный город. Его любимой именем наречённый. Его, Аваллара, отчаянное стремление подарить ей если не жизнь, то бессмертие...
"Холод на равнине, да горы — как горький лёд..."*
(*Приведены фрагменты песни "Трава разлуки": стихи Элхэ Ниэннах, исполнение — Роман Сусалёв.)
Всё же Илле ошибался, полагая, что балладу эту некогда создал сам Аваллар. Легенда, всего лишь очередная легенда, а легенды лгут. Ему ли не знать... ему, о котором сложили столько легенд. Со дня смерти Сантаны Аваллар не создал ни строчки. Слова умерли, и мелодия умерла, и сам он, наверное, тоже. Мертвецы баллад не пишут.
Аваллар и слышать их не мог, но приходилось... а как же. Князьям положено угождать. Героев — восхвалять. А он был и тем и другим. И, как полагается, рассыпали на пирах венцы переборов лютни, и звучали голоса певцов — звонкие и хрипловатые, юношенские и зрелые, разные, но неизменно превозносящие хозяина. И Аваллар, хозяином будучи, приглашал певцов для развлечения гостей и чади, и, как заведено, содержал нескольких при дворе. Платил щедро. А слушать — не слышал. Все рифмы и созвучия канули в мёртвую пустоту.
Но эта баллада... знать бы, кто тот певец. Кем бы ни был, он проник в душу Аваллара. Может, стоял, им невидимый, у костра Сантаны, в горной долине, поросшей чёрными маками. И слова, умершие в князе, проросли в живой душе творца.
"Чёрных маков море, да нет моего цветка.
Лишь полынь да горечь, и трава разлуки высока..."
Маки укрыло снегом, а полынь осталась — жёсткая вылинявшая грива. Но и она, вездесущая, стойкая, не везде, правда, осталась. Там, под самым прорывом, вообще ничего не осталось. Бурое месиво, спёкшаяся короста, выжженные, изгвазданные края. Много лет пройдёт, прежде чем на том месте хоть что-то вырастет, пусть бы и полынь.