Чтение онлайн

Они танцевали, не отпуская друг друга взглядами, даже когда рисунок танца разводил их в стороны, предлагая других партнёров. Диана чувствовала, что красива в чужих глазах, что её белый венок и неизменно устремлённый в сторону взгляд интригует мужчин, что влечение тянет к ней чужие руки, но со смехом ускользала из чужих объятий. Она видела, что Демиан, как пламень, притягивает взгляды женщин, с которыми его сводил танец. В Хетани ценился и был привычен совсем иной тип мужской привлекательности, и его сумрачная красота была тревожной, слишком острой, почти нечеловеческой. И всё же Диана никогда не видела его таким светлым, таким человечным. Таким близким.

Как неуютно должно быть здесь его проклятью.

Она насилу вырвалась из

очередного хоровода; руки партнёров — скованные звенья цепи — не желали отпускать её; что-то настойчиво-весело твердили в уши заглушаемые вскриками рожков и бренчаньем лютни, неразличимые за перестуком сердца, голоса. Диана не то вышагнула, не то выбежала, задыхаясь от изнеможения и смеха, а хоровод мчался дальше, уже спаяв прореху. В тот же миг рядом с нею появился Демиан. Со смешанным чувством — примерно поровну досады и восхищения — Диана убедилась, что он покинул танец ровно таким же, каким вошёл в него. Даже дыхание не участилось, и одежда оставалась в совершенном порядке, только чуть распустилась лента в волосах, высвободив несколько густых глянцевых прядей. Демиан протянул ей руку, за которую Диана, жалобно охая, с благодарностью и облегчением ухватилась, как за единственную опору в продолжавшем мчаться и вертеться мире.

Под нарядными, соперничающими меж собой в сочности красок навесами имелось всё, чтобы утолить голод и жажду. Для тех, кому недостаточно было перехватить кус на ходу, а желалось устроиться с основательностью, там же, под растянутой тканью и в призывно распахнутых шатрах, расставили крепкие столы и лавки. И, не в обиду замковым поварам, здешние угощения вызывали больше аппетита: быть может, потому что насладиться ими предстояло без слуги, стоящего за стулом. Только пухленькая подавальщица с прибаутками опустила на стол нагруженный поднос: Диана была полна решимости по крайней мере откусить от всего. Ничего лучше она в жизни не ела. А Демиан шутя предостерегал её от обманчиво лёгкого яблочного сидра, сладкого и щекочущего, как газировка.

И когда они наконец покинули гостеприимный навес, на пути попалось очередное искушение: яблоки, сваренные в карамели, алые, как сам грех. Диане тотчас предложила отведать одно торговавшая ими старушка, сама под стать сказочному угощению — маленькая, согбенная и крючконосая, только, в отличие от диснеевской мачехи Белоснежки, облика самого добродушного.

Яблоки манили налитой, источающей густой сладкий запах, спелостью — невозможно устоять.

В одной руке торговки исчезла монета, другой она уже протягивала Диане самый яркий из запретных плодов — тронь и облитая сладостью кожица брызнет пряным соком.

Диана сто лет не ела ничего, что не подавалось в окружении приборов и салфеток. Сейчас сладкая мякоть растечётся по пальцам и подбородку...

— Если усну мёртвым сном, — пошутила, примеряясь к крутому спелому бочк`у, — достаточно силы любви, чтобы меня вернуть.

Пожалуй, следовало прислушаться к словам Демиана, когда он предупреждал о коварном действии сидра, за чьей ароматной летней сладостью скрывалась крепость напитка. Лёгкость, омывающая утомлённое тело изнутри, развязывала язык. Демиан, конечно же, не знал земных сказок, как, вероятно, и предельских. Диана сомневалась, было ли вообще у него детство, в том смысле, какой она вкладывала в это слово.

Словно сдвинули софит, и озарённое светом лицо Демиана на миг кануло в т`ени.

Вероятно, просто стемнело; Диана только теперь заметила: опускались медленные сумерки. Как обычно бывает к вечеру, стихал ветер. Приглушались цвет`а праздника: трепещущие флажки, днём разномастные, теперь стали одинаково контрастными треугольниками на фоне неба; на шатрах выделялись лишь чередования узоров, пестрота сглаживлась, оттенки сливались. Далеко виднелись огни жаровен; на столах зажигали толстые, слепленные из огарков свечи. Среди развлекающих зевак актёров издали выделялась танцовщица с огнём: на какое-то мгновение Диане почудилось, будто видит Искру,

но скоро она вспомнила, что та теперь важная дама, супруга и мать, и, конечно, в этот час не крутит рассыпающие искры веер`а, а сидит подле усмирённого огня камина в обществе свёкра или кормилицы.

Грубоватая плясовая музыка глохнет, вязнет; вечер вытягивает, утишает звуки. И уже не манит бег, не нужно никуда бежать. Брусчатка площади зыбко покачивается; Диану уносит плавное течение танца: она не помнит, кто из них двоих и когда начал его движение, но её ладони тянутся к плечам Демиана, а его руки поглаживают, скользят по её талии, и расстояние между ними всё исчезает, и праздничные огни блекнут, а музыка отдаляется.

Сначала ей так кажется, но после Диана понимает, что они и впрямь покинули площадь, сообща переступив черту. Диана ощутила за собой шероховатую опору глухой стены какого-то дома; камни отрезвляюще холодили спину и затылок. Ладони Демиана упирались в кладку по бокам от её головы, и сам он был — тёмный силуэт в колеблемом ореоле отдалённых костров.

На Дианиных губах осталась облекающая сладость кроваво-алого яблока; пряная коричная нотка сообщилась его губам, дыханию, языку. Поцелуй вызывает чувство тревоги, заставляет ощутить себя в западне; его руки, даже не прикасаясь к ней, — словно запертая клетка. Не страх, но волнение, острое, обессиливающее. Диана не сразу разбирается, в чём причина. Все их прежние поцелуи были точно краденые; в них они не отдавали себе отчёта, как невозможно требовать рассудительности и умеренности от человека, захваченного подводным течением и из последних сил вырвавшегося на поверхность, чтобы пить воздух алчными глотками. Теперь в действиях Демиана было спокойное право и уверенная неспешность. Он склонился над ней, поначалу легко касаясь уголков рта и лука Венеры — в иных обстоятельствах Диана посчитала бы эту ласку почти что целомудренной, но не теперь. Теперь эти невесомые поцелуи были дразнящими, вызывающими тревожное ожидание, и её губы, подчиняясь мягкому призыву, размыкаются, как раскрывается согретый теплом цветок мака.

Разносятся ритмичные удары — аккурат по смежной улице чеканили шаг подкованные сапоги стражи: праздник не повод забывать о порядке.

Диана с неловкостью смеётся вполголоса; придать себе вид невозмутимости оказывается неожиданно сложно.

Прознали бы в высшем свете, что беглая герцогиня и сам господин Магистр играют с миром в прятки по укромным закоулкам — подумать только, что за пикантная сплетня вышла бы из этого! Ситуация, которую Диане хотелось бы представить, как забавный анекдот, напротив, воздействовала будоражаще.

— Надеюсь, бравые блюстители порядка промаршируют мимо. Иначе придётся отвечать за недостойное поведение.

— Мы знакомы с капитаном стражи, — ответил Демиан с таким спокойствием, что оставалось лишь позавидовать его способностям. Он отстранился, и Диана, отодвинувшись от стены, без особой нужды принялась разглаживать юбки, хоть в этом действии более нуждались её руки, нежели вовсе не помятый наряд. — Кроме того, — прибавил насмешливо, — нет ничего недостойного в том, чтобы мужу поцеловать свою жену.

Пройдя несколько шагов до пересечения с патрулируемой улицей, он окликнул стражу. Диана не слышала, какими фразами Демиан перекинулся со старшим из отряда, но не более чем пять минут спустя они вдвоём подходили к подъехавшему закрытому экипажу. Откинув занавеску, Диана рассеянно смотрела на проплывающий за окном город.

Путешествие не продлилось долго. Карета пересекла несколько тихих, неплотно застроенных богатыми домами улиц, и остановилась у очередного, кажется, трёхэтажного особняка, помеченного неразличимым в опускающейся темноте гербом. Глухие ворота служили надёжной преградой для любопытных взглядов и не только. Далеко не каждый обеспеченный горожанин имел возможность обнести своё жилище стеной. Особняк выглядел ухоженным, но необжитым. Впрочем, где-то в глубине горел свет, его аура приветливо мерцала.