Место под облаком
Шрифт:
— Ну да. С таких лет… молоко на губах не обсохло, а уже диколон.
— Так там пацанов ничему не учат, сразу сажают на трактор и в поле. Ты бы попробовал плугарем подряд часов пять, что хошь пить будешь.
— И что теперь? Вот так, при всем честном народе самогон из горла жрать?
Но та, к кому косвенно обращались, крепко утерев губы ладонью, негромко, но зло и резко крикнула, глядя почему-то на Николая Ивановича:
— Чего вылупились?
Глаза у нее заволокло слезами, она судорожно сглотнув, отвернулась.
— Вороны. Чего вылупились, а? Сама ты, старая карга, дура
— Ну ты давай осторожно-о, побирушка, а то мы ведь сейчас быстро тебя…
— Мамка, мамака, — схватился за рукав женщины мальчишка и принялся теребить неподатливую фуфайку. — Мамка, перестань плеваться.
— Надо же какое хамье! — сказал стоявший в проходе гражданин в габардиновом плаще, студенческий начальник. — Ка-акое хамье!
— Вот-вот, это верно! — обернулась учительница.
— Пора с такими радикально, решительно, — потряс кулаком начальник.
— Не надо, — тихо произнес Николай Иванович.
— Что — не надо? — спросил гражданин, наклоняясь. — Защитничек? Компаньон, собутыльник? А может и подельник?
— Какой подельник? — спросил Николай Иванович.
— Тогда сожитель, ясное дело! Сколько мы сил и средств угробили на борьбу с зеленым змием, так сказать! Народ спивается, а этому, видишь ли, не надо! Чего — не надо? Постановления принимаем соответствующие, пропагандируем, месячники объявляем по борьбе, а некоторые, — он еле заметно поклонился Николаю Ивановичу и, уже обращаясь к публике, с воодушевлением закончил: — А некоторые отдельные считают, что не надо! Что, я спрашиваю вас, не надо? Мы выражаем тут общественное общее мнение как-никак, извольте считаться!
— Да чего ты такой ретивый расшумелся, — как бы отмахнулась от пропагандиста и вожака бабка. — Теперь самогону вари сколь хочешь, никто не супротив.
— Во-во, а потому что распустили народ! Сами пьют как рыбы, и вокруг всех спаивают.
— Такое поведение просто возмутительно, это автобус, а не кабак!
— К чертям собачьим, идите все к-к чертям! — громко вскрикнула женщина, поперхнувшись злыми слезами. — Чего пристали?
Обернувшаяся учительница, обмахиваясь трепыхавшимся, как курица, журналом, широко раскрыв глаза смотрела на Николая Ивановича, или на дебоширевшую женщину?
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — сказал Николай Иванович, приподнимаясь. — У своих гостили?
Учительница, прищурившись, коротко посмотрела, кивнула сдержанно, ничего не ответила. Николай Иванович сел на место. «Странная она все же дамочка».
— Отгостилась, я, дядечка! — крикнула женщина с бутылкой.
«Поговорил на свою голову», — с тоской подумал Николай Иванович.
Мальчишка, шмыгая и сопя покрасневшим носом, бессмысленно улыбаясь, быстро переводил блуждающий свой взгляд с учительницы на Николая Ивановича, с Николая Ивановича на дядьку в плаще, и опять по кругу.
«Что там, что?» — привставали с соседнего и дальше рядов кресел интересующиеся.
— Бабки тренируются! — смеялись студенты, — кто кого перепьет.
— Пойте песни и ведите себя прилично, — громко, слишком громко сказал габардиновый. — Прекрати немедленно! — он обратился к женщине.
— Да вот тут алкоголичка
скандалит, — сказал парень в бушлате и при кожаной кепке. — Ей никто ничего, а она, сука вонючая, материт всех, плюется, харкает, заразная дрянь.— Не матерится она, — проговорил Николай Иванович. Ему вдруг стало жарко и тесно.
— Мне бы, добрый человек, — потянулась к отпрянувшему Николаю Ивановичу женщина, — мне бы только в город, до города добраться, сын там у меня, сын все разберет, я-то уж никак, невмоготу мне больше совсем… А он рассудит по справедливости, по-людски. По справедливости! — обернулась она к неуловимо уплотняющейся публике.
— Поняли? Всех вас!.. — замахнулась, погрозила кулаком. Достала бутылку свою, лихо глотнула.
— Какой ужас, безобразие, — пискнула учительница, обернувшись.
Николай Иванович зажмурился, тряхнул головой, как лошадь — виски сжимало — и, дотронувшись до плеча женщины, сказал:
— Зачем вы так, такое поведение не приветствуется. Успокойтесь, прошу вас.
Она замолкла, резко обернулась. Лицо мокрое, полное слез, зла и отчаяния, искаженное страдальческой гримасой — и ткнулась в руку Николая Ивановича, лежавшую на поручне сиденья, губами, мокрой горячей щекой — неприятно было это прикосновение. Несвежее, но почему-то без самогонного духа дыхание.
— А вы все прочь, прочь, — бросила она через плечо. — Вам бы всем только каркать да шипеть по углам, только бы куснуть да клюнуть, так и ждете, подкарауливаете. А? — подняла она голову; волосы раскосматились, куда делись кольца и волны?
Николай Иванович быстренько убрал руку с поручня.
— Ухватили? Вот вам, вот!
Она выставила перед собой кукиш в крупном кулаке, тыча им в воздух:
— Вот, вот… У вы-и, — завыла она глухо. — Как и не жила ни с кем…
— Успокойтесь, успокойтесь, — тихо, но поспешно проговорил одно и то же слово Николай Иванович, не узнавая собственного осипшего голоса.
— Вы меня слышите? — наклонился он вперед. — Успокойтесь, прошу вас, не надо так настраивать себя, все будет хорошо.
— Чего ее успокаивать? — спокойно и грозно вопрошал кто-то.
— Таких не успокаивать надо, а вышвыривать вон, и все.
— Куда? — поднял глаза Николай Иванович.
— А никуда! Вон, и все.
— Из общества.
Мужчина в плаще посмотрел с язвительным сожалением, даже улыбнулся губами:
— Либеральностью страдаете, уважаемый? Всепрощеничеством?
— Зачем? А затем, — проговорил сосед учительницы, слегка привстав со своего места. — Потому что такое есть неуважение к обществу и его нравственным нормам, просто даже плевок в лицо всем нам, и вам тоже, уважаемый. Разве не так?
— Попроще с ней надо, без болтовни, — сказал который в бушлате.
— Дура я, дура! — ни к кому не обращаясь, причитала женщина. — Гаду поверила, какому гаду, клялся, божился, вился-извивался, каким прикинулся сладким, каким хорошим да обходительным, а предал и обобрал до нитки, мерзавец такой, дура я, дура…
Она встрепенулась, подняла на Николая Ивановича налитые слезами невидящие глаза и, обращаясь уже только к нему одному, плохо понимающему, смутно слышащему, сбивчиво, торопясь, заговорила: