Место под облаком
Шрифт:
Я предложил сыну заехать на цыганскую поляну.
Мы остановились у ближайшего костра.
Тут же набежали дети, плотно окружили нас, лопочущие на неведомом языке, все на удивление красивые, черноглазые, подвижные и решительные, неопрятно одетые во что попало, чумазые, все наперебой просили покататься. «Дай рубль, дай пять рублей, и мне, и мне, дай еще, дядька!» Они хватали за колеса, руль, удочки, теребили и щупали, тянули все это к себе, пытаясь развязать, оторвать… Один уже подпрыгивал и приплясывал, шлепая себя ладошками по грязным коленкам и голому пузечку, выкрикивая частушки: «Арбузыня, арбузыня, как у кобылы…» Дальше неожиданно пошла невероятная похабщина, мат-перемат, такого я, кажется, и не слышал никогда;
Особенной настырностью отличался один, со странно кротким выражением бледноватого даже сквозь загар и смуглость лица, с глазами умоляющими, полными затаенной тлеющей грусти, — так мне показалось. Ухватившись за руль моего «Туриста», он тихо и непрерывно, непреодолимо настойчиво повторял и повторял, глядя прямо мне в зрачки:
— Дай, дай мне, мне сначала дай прокатнуться, мне давай…
Если я отвлекался, он довольно сильно дергал меня за полу штормовки и начинал канючить снова. Он что, в жизни велосипеда не видел?
Оттесненный частушечник все подпрыгивал, верещал и дергался, как марионетка, и взгляд его был пуст и недвижим, но количество полускладных куплетов неиссякаемо. Похоже, ему было совершенно все равно, слушает его кто-нибудь или нет.
Алешу и его трехколесный облепили самые маленькие и орали наперебой. Сын ошалело озирался, намертво вцепившись в руль, искал меня взглядом. Я исхитрился подтащить его поближе.
— А давай познакомимся сначала, — предложил я настырному цыганенку. — Леша, спроси мальчика, как его зовут, не бойся.
— Лишо! — сразу ответил прелестный пацанчик. — Дай покататься, дядь, ну дай, дай!
— А меня Борька!
— А меня Михай!
— Ромка, Митька, Колян… — загалдела толпа, и каждый норовил протиснуться поближе, вперед всех.
— Ти-инка, — чуть слышно, но явственно пропищала малюсенькая цыганская девочка в длинном цветастом платье, и тоже босиком, а кругом стояли лужи.
— Дай мне лисапед, я не умею, я никогда, я хочу. Дай мне!
Вскоре эта тютельная Тинка уже буксовала в травяной луже на Лешином трехколесном, ее вытаскивали всей гурьбой, подталкивали, меся пятками теплую жижу, и все с криком, ором и невиданным весельем.
Лишо, ожесточенно рыча и отпихивая товарищей, оседлал мой «Турист», и под завистливые вопли соплеменников моментально унесся в лес, за лес, неведомо куда и навсегда, как тот лихой цыган на лошади из моего детского воспоминания.
Крепко ухватив меня за указательный палец, Леша спросил, чуть не плача:
— Они своровали все наши велосипеды! А ты говорил…
Мы присели у костра на бревнышки, я рассказал ему кто такие цыгане, попытался объяснить, отчего у детей нет игрушек и велосипедов, почему они босиком, и почему все эти люди так странно живут, хотя откуда мне знать — почему? Мол, кочевой народ, привычка.
Взрослые были заняты укреплением шатров, раскладывали в них громадные перины, мужчины таскали дрова из леса. Женщины разбирали тюки и возились у костров. Никто не обращал на нас особого внимания.
Но вот подошел примеченный мною огромный и толстый цыган, вблизи оказавшийся грозным, как Бармалей, но совершенно опереточным: иссиня-смоляная шевелюра, алая шелковая рубаха, жилетка с рельефной желтой вышивкой, как бы золотыми нитями, на плечи накинут синий клубный пиджак, двубортный, пуговки золоченые, на них выпуклые львы держат в лапах королевские лилии. Черные брюки аккуратно заправлены в короткие сапоги. Золотой серьги не было, а мне хотелось. Или это у пиратов? «Атаман! — решил я. — Атаман Кудияр, цыганский барон», — решил я и, представьте, встал. Меня раздирало: как же он в таком карнавальном наряде появится в городе? Бычьи бархатные глаза, кучерявая бородища.
Весь его выразительный, мрачный и сильный облик, несмотря на архаическую аляповатость, навел на меня, однако, оторопь: эх, как пошлет меня барон куда-нибудь подальше сначала по-цыгански, а потом на привычном русском. Голосище, должно быть…Между тем он тихо поздоровался обыкновенным голосом, присел. Я тоже. Предложил сигарету. Леша расширенными глазами, не мигая, смотрел на атамана, намертво вцепившись в мой палец.
— Твой тайкэ, сыночек твой? — спросил цыган, погладив громадной смуглой ладонью по голове съежившегося, замеревшего Алешу. — Мундрошукар… Хороший, славный, красивый. Чаже?
Видя мое недоумение, пояснил:
— Ты не цыган. Чаже значит не цыган. Потому я и удивился. Кто не цыгане, нас сторонятся. Я сначала подумал, что ты цыган, оседлый, тут есть такие, несколько семей, а раньше с нами жили под Ташкентом.
Назвался он Яшей. И охотно рассказал, что собираются побыть тут табором с месяц, пока холода не наступят, тутошние оседлые сородичи сообщили, что можно подрядиться в строительстве и по кузнечным делам. «Мы вообще-то из кэлдерашей, котельщики да лудильщики, но таких дел теперь мало, разве что в поселках да по окраинам, у кого хозяйство небольшое. А здесь сейчас много линий тянут к новым поселкам, дачам, столбы телеграфные, электричество, а мы много чего умеем делать, дорого не берем. Я тебе баньку сложу за два дня. Колодец вырыть, сараюшку поставить, стеклить хорошо умеем». Он принес мешок, вытащил из него молотки, неподъемную на вид наковальню, железные прутья, мехи кожаные, странно украшенные латунными наклепками и ромбиками. Наковаленку я не смог и от земли оторвать, да и зачем? Кузнец показал ворох каких-то договоров, разрешений и накладных, все это выглядело как-то нелепо, даже жалко, сопровождалось до абсурда подробным комментарием. Яша поминутно заглядывал мне в глаза — понял ли я, поверил ли; меня принимали явно не за случайного гостя.
— Какой раз за лето останавливаемся, отовсюду нас гонят, — невесело рассказывал Яша. — Не понимают. Рыба сильна в воде, а цыган на воле. В поселке на окраине гусь пропал, так на наших парней с вилами… Мы же работаем, все умеем и просим немного. Чужого нам не надо. Чужая лошадь оставит тебя в грязи, как говорят цыгане. Женщины гадают, что же тут такого, так всегда было. Разве они насильно отнимают у кого что? Сами отдают. А лишнее есть у всех, одежка, продукты, чего-нибудь детское… Только жадный народ стал, неприветливый. Чуть что, все на нас вешают, мол, воруем, наркоту продаем. А чего ее продавать? Конопля у вас вокруг города везде растет, только плохая конопля. А что некоторые дурью торгуют, то разве русские не торгуют? Вон сами менты наркотой торгуют. А все валят на цыган.
— Не любит наш народ цыган, Яша. Ничего не поделаешь. Вон в одном городе цыганские замки мужики бульдозерами снесли, вот до чего.
— Есть и такие. Но разве замки да всякие хоромы только цыгане строят? Вон в вашем поселке у оседлых домики в два-три окошка, а в поселке вашем, который Желанное, где хоромы в пять этажей с башнями всякими, разве цыгане живут? Нет там ни одного цыгана. А попробуй к ним подступись за милостыней, так волков спустят. Хотя как за гроши поработать, так нас зовут. Да и то обманывают. Старики говорят, раньше намного беднее жили, а все давали. Таких зверей не было.
— Раньше, Яша, и таких богатеев не было. Теперь другая жизнь. Богатый бедного не разумеет. Бедный богатому как был быдло, таким и остался.
— Это так, — сказал Яша, шумно вздохнув. — Давай-ка еще покурим. Раньше доброты было больше. С богатым народом трудно жить. А мы нет, мы не нищие, не попрошайки.
Золото было у Яши во рту; тяжелые золотые печатки на двух волосатых пальцах. Золотые пуговки со львами, шитье золотое по жилетке, цепь серебряная в палец толщиной. Яша следил за моими глазами.