Мехман
Шрифт:
– Я хочу купить их...
Мехман показал рукой на дверь.
– Зулейха, мне кажется, что эти часы должны вернуться обратно тем же путем, которым они сюда пришли.
– О, разве часы имеют ноги?
– пыталась сохранить шутливый тон Зулейха.
– Верни их, - серьезно, не принимая шутки, сказал Мехман.
– Мама, мама, - воскликнула Зулейха, - ты видишь, что это за изверг!
– Что ты говоришь, доченька, - откликнулась Шехла-ханум, - кто это изверг? Это она про тебя, Мехман?
– Видишь, мама, как он обижает меня.
– За что, сынок мой, ты обижаешь ее?
–
– Какую?
Мехман молча указал на руку Зулейхи, и Шехла-ханум воззрилась на часы. Зулейха рассмеялась.
– Ты что, постарела или плохо видишь? Не узнаешь собственный подарок?
– Ах да, да.
– деланно рассмеялась Шехла-ханум.
– Ну что же, сынок, разве ты против того, чтобы твоя жена наряжалась, носила украшения? Разве тебе это не нравится?
– Мне Зулейха и так нравится, без всяких украшений...
– Нет, так нельзя. Женщина должна носить украшения. В мое время говорили, что женщина без золота, без алмазов - просто кусок мяса.
– Я не против украшений. Но я говорю об этих, именно об этих часах. Они какого-то сомнительного происхождения.
Но Шехла-ханум нелегко было смутить.
– Чем эти часы хуже других? Золотая браслетка очень изящная. Зеленый куст тоже красив, но он вдвое красивее, когда на нем цветы. Так и женщина. Кольца, браслеты, ожерелья - это ее цветы... Они как лепестки розы, распустившейся на кусте...
– Все это внешнее, показное.
– перебил Мехман излияния Шехла-ханум.
– А для человека важно здоровое нутро, честное сердце. Если совесть нечиста, то любые украшения - это сверкающая змеиная кожа. Она тоже очень красива.
– К сожалению, сынок, внешность ценится больше, чем внутренние качества. Наряди падишаха в нищие лохмотья, на что он будет похож? Кто согнется перед ним, кто станет преклоняться?
– Забудьте о падишахах, Шехла-ханум. Все это давно ушло в прошлое... Мы советские люди и говорим о советских людях...
– О падишахе я сказала только для примера. Ты, конечно, прав, Мехман, но не все думают так, как ты... Кто может проникнуть другому в глубину сердца? Многие судят по наружности, по одежде...
– И все-таки мне эти часы не нравятся. Не хотел бы я их видеть на твоей руке, Зулейха!
– сказал, обращаясь к жене, Мехман.
Зулейха покраснела и пыталась, судя по ее виду, резко возразить Мехману, но Шехла-ханум, зная вспыльчивый характер своей дочери, решила переменить тему разговора. То, чего не сумеет добиться дочь, сумеет добиться она сама. С ее умом, с ее опытом... Она сможет постоять за свою дочь. Но только не надо ссориться. К чему? Особенно здесь, в чужом городе, среди незнакомых людей... Она начала исподволь.
– Знаешь, Мехман, - главное в семье это доверие. Нужно верить, доверять...
– Кому?
– спросил Мехман.
– Семье, жене.
– Мужчина должен оберегать честь своей семьи.
– Если он чует измену, сынок...
Мехман подсказал:
– Или обман...
– Если бы родник имел голос, он и то заявил бы, что не хочет видеть себя замутненным, сынок.
– А если черная рука взбаламутит прозрачную воду...
– Мы ведь немало видели на своем веку, - сказала задумчиво Шехла-ханум,
склонив голову.– Правда, сейчас другие времена, сейчас у власти пролетарии, бедняки. Но мы и теперь, благодаря аллаху, сыты. Мы никогда не жадничали и не брали чужого... А что касается этих часов, сынок, то я сама привезла их. О чем же ты споришь?
– Но к чему же тогда вся эта комедия?
– удивился Мехман.
– Мы условились с мамой испытать тебя, - сказала Зулейха.
– Захочешь ли ты сделать мне подарок...
Она уже уловила намерения матери и резко изменила тон.
– Почему же ты так волновалась, Зулейха, краснела, бледнела?
– Потому... потому... что моя любовь к тебе разбивается вдребезги о стену твоего равнодушия. У меня сердце разрывается...
Мехман опустился на стул и провел рукой по лбу, как будто отгоняя дурное видение.
– Если это так... Если это только так, Зулейха!..
– А что же еще может быть?
– голос жены звучал так невинно, так нежно...
– Ты не обижайся на меня, Зулейха, но я подумал, что часы...
– У меня один сын и одна дочь, - сказала Шехлаханум, выступив вперед. Я одинаково люблю вас обоих...
Но Мехмая перебил ее и продолжал, обращаясь к жене:
– Меня расстроило, что ты, как мне показалось, слишком жадно смотришь на эту золотую вещицу, что она заняла слишком много места в твоем воображения. И потом я подумал... Ну не будем больше об этом говорить. Ты ведь знаешь, Зулейха, я хочу, чтобы мы были чисты во всех наших делах и помыслах. Ты ведь знаешь мои желания, мои планы.
– Мы тоже никогда не согласимся, чтобы желания твои и надежды потерпели крушение, - почти пропела Шехла-ханум.
– Конечно! Никогда!
– поддержала ее Зулейха. И вдруг ощутила мучительную боль в сердце. Ни в мечтах Мехмана, ни в его планах она не видела места для себя, не видела желания сделать ее жизнь более удобной, более богатой и приятной. Не в силах сдерживаться больше, Зулейха зарыдала.
– Что с тобой дочка? Почему ты плачешь?
– Я, несчастная, мама... Я так несчастна...
– По всему видно, что кто-то посеял здесь ядовитые семена, - сказала Шехла-ханум.
– Кому-то моя дочь стала поперек пути.
Шехла-ханум не надо было учить. Она знала, чего хотела добиться от молодоженов, и уверенно вела свою хитрую игру.
28
Мамедхан, стоя у двери, протирал заспанные глаза, когда к нему подошел милиционер, проживающий по соседству.
– Что это случилось с твоей Балыш?
– спросил он.
– Я что-то не вижу ее уже несколько дней...
– К отцу ушла...
– ответил Мамедхан.
Милиционер недоверчиво посмотрел на него, но ничего не сказал больше и отошел. Мамедхан тут же побежал к Муртузову домой и, уединившись с ним, стал горько жаловаться:
– Видишь, что эта шлюха Балыш натворила со мной? Она погубила меня, угробила...
– А что такое?
– спросил Муртузов.
– Плохое что-нибудь?
– Хуже не может быть... Я думал, что она ушла к отцу...
– Куда же она ушла, если не к отцу?
– Она повесилась!
– Что?
– воскликнул, вскочив с места Муртузов, но тут же овладел собой.
– Повесилась? Почему, Мамедхан?