Листопад
Шрифт:
– Нехорошо, Костя, - засмеялась Наташа.
Костя смутился:
– Слушай ее, слушай. Лиза у нас любит шутить.
Кто-то из девушек накинул на Костю платок. Все зашумели. И, толкнув его в снег, навалились кучей малой.
– Клянись, Костя, что верен будешь лишь одной!
Костя еле вырвался.
– Что вы, девки! Разве можно любить одну - жить неинтересно!
– А будет много, Костя, - скоро состаришься!..
К вечеру силы у Наташи иссякли, но она еще крепилась. Домой шла не спеша. Ногам, налитым тяжелой усталостью, приятно было ступать по твердой, утоптанной тропке.
На вопрос отца - не трудно ли ей было?
– она не без гордости ответила:
– Легко только на печи лежится.
2
Темно-серые тучи проносились над лесом. О стены дома разбивался ветер. За окном мельтешили снежинки.
– Ну и погодка!
– Буравлев, хмурясь, отошел от окна.
– Февраль - кривые дороги, - Наташа допивала чай.
– Может, денек погодила бы?
– снова заговорил Буравлев, вглядываясь в залепленное снегом окно.
От вчерашней усталости болело все тело. Да как не пойти - перед девчонками стыдно. И как папа этого не может понять? Скажут, мол, так и знали, что струсит... Это тебе, девочка, не на вечерку ходить...
В лесу в вершинах дубов по-волчьи завывал ветер. На голову и плечи сыпался снег. Мерзлые сучья были твердыми, не поддавались. Топор звенел, скользил, как по железу. Пот застилал глаза, руки в кровяных мозолях деревенели. Наташа боялась признаться в этом. Боль в руках мешала работать, дерево становилось неподатливым.
"Отец-то был прав, - соглашалась в душе Наташа.
– Бросить бы, да как? А работать не под силу".
Только бы выдержать, только бы никто не заметил ее усталости...
Костя испытующе оглядел Наташу и попросил топор.
– О, какой легкий! Ну-ка, попробую, - и он начал отсекать сучья. С веселым лицом он упрямо рубил по дереву, настойчиво продвигался к макушке. И когда была обрублена последняя ветка, тихо, чтобы никто не слышал, сказал: - Ты не очень-то старайся. Одна лес не свалишь.
В этот день работу кончили раньше обычного. Метель начала утихать. Повсюду горбились ослепительно белые сугробы.
Незаметно смеркалось.
"Отец, наверное, поставил самовар", - подумала Наташа. Скорее бы до дому да в постель. Была не усталость, даже тело не ныло, было совсем другое, необъяснимое: не разочарование ли?
У поселка ей повстречалась машина. Свет фар ударил в лицо. Она отшатнулась. Стояла на обочине дороги, закрыв глаза рукой. Машина пискнула тормозами, остановилась. Из кабины выскочил Маковеев.
– Наташа, я тебя не узнаю!
Наташа молчала.
– Ты что молчишь, Наташа?
– Он обнял ее за плечи, заглянул в глаза: Ну, скажи?
Было приятно слышать его мягкий, ласковый голос, ощущать тепло его крепких рук.
– Устала я. Работа была трудной.
Маковеев ахнул:
– Да ты, никак, наводишь порядок в лесу? Что ж, отец другого дела не нашел? Ну и Буравлев, силен!
Наташа легонько сняла с плеча его руку.
– Что ты? Что ты? Я же не хотел тебя обидеть!..
Маковеев понял, что девушка не так уж проста, как он думал о ней раньше.
– Наташа, - заискивая, сказал
он, - я тебя подвезу...3
Разве это Наташа? Обветренное, с потрескавшимися губами лицо. А руки - с мозолями, в синяках, с обломанными ногтями.
"А что же будет дальше? На кого я буду похожа через год, два?.. Вон на Лизку Чекмареву ничего не действует. Здоровая, румяная, хохотушка..."
Наташа вглядывалась через зеркало в темные круги под глазами. "Выходит, слаба я..."
Она, набросив на плечи халат, вышла на кухню. Отец щепал лучину для самовара.
– Ох, папа, и птиц в дубраве видимо-невидимо, - оживленно сказала она, заглядывая ему в лицо.
– И каких только нет!..
Буравлев не поднимал головы.
– Зерна бы отнесла. Много их гибнет в этом году.
Он показался ей в эту минуту сухим и неразговорчивым. Она вроде ничем не обидела его.
– Где это ты вчера задержалась?
– глухо сказал отец.
"А, вон в чем дело!" - подумала Наташа.
– С девчонками на бревнах просидела, - нашлась она и, почувствовав, как лицо залилось краской стыда, метнулась к печке, загремела ухватами.
Самовар, будто расстроенная гармонь, пел разноголосо на все лады. Самоварное пение раздражало Наташу. И она с ужасом думала о себе. Мелким показалось все это вранье. Зачем? Какую от этого получила выгоду? И кому соврала-то - отцу!..
Как это странно... Первый раз она соврала в тот день, когда встретилась с Маковеевым. И с тех пор все пошло вверх тормашками.
Они сидели за столом на кухне, и Наташа, разливая чай, нет-нет да и взглядывала на отца.
Буравлев был задумчив. О чем он? Неужели догадался, что сказала неправду? А если признаться ему во всем? Встретила человека и полюбила его?
Она испугалась своей, как ей показалось, дерзкой мысли. Обжигаясь, поспешно пила горячий чай.
В окна несмело заглядывал утренний рассвет. Навстречу ему шел новый день...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
1
Маковеева вызвал к себе Ручьев и, не предлагая сесть, покуривая, выпалил:
– Как думаешь, запретить рубку леса на десять лет можно?
"Да что они, маленькие? Или все с ума посошли?" - подумал Маковеев.
– Вот ты работаешь над диссертацией, Анатолий Михайлович. К тебе и обращаюсь не как к хозяйственнику, а как к человеку ученому.
– Конечно, все можно, - насупившись, сдался Маковеев, - да только не тем путем, не буравлевским...
– А каким?
– Ручьев смотрел на него в упор.
– Это серьезное дело. Есть Госплан, есть государственные задачи, а Буравлев, как карась-идеалист, сам по себе все хочет повернуть. Даже не считается с тем, что сложилось годами. Есть же, наконец, практика, Алексей Дмитриевич!..
– Ну, давай поговорим по душам, - дружелюбно сказал Ручьев. Он заказал помощнику два стакана чая с лимоном, усадил Маковеева напротив за стол.
Маковеев говорил уверенно и приводил веские доводы. И казалось, убедил Ручьева. Но, подавая на прощанье руку, Ручьев заметил:
– Верно - сразу это трудно. Может быть, с передачей охотничьего хозяйства сразу и не решишь. Это нам не под силу. Но поразмыслить можно. А вот план обсадки Оки - реальный план. И райком полностью поддерживает его.