Чтение онлайн

Оставаясь в зале ожидания, полковник Гуахардо с холодным любопытством наблюдал в окно, как президент и его свита сквозь строй сотрудников личной охраны приближается ко входу в аэро­вокзал. На самом деле его мало интересовали и сам президент, и его окружение. Он пристально следил, как экипаж топливо­заправщика, под присмотром охранников, занимается своим де­лом. Лейтенанта ВВС, доложившего о прибытии президентско­го самолета, нигде не было видно. Тем не менее, полковник не сомневался, что все идет по плану. Он отвернулся от окна и направился в конференц-зал послушать дискуссии, которые обе­щали затянуться далеко за полночь.

Обратный рейс в Мехико проходил спокойно. Президент Монтальво начал работать над речью, которую должен был про­изнести в Палате депутатов через два дня, но ему никак не уда­валось сосредоточиться.

Министр финансов, министр националь­ной обороны, министр планирования и бюджета и генеральный инспектор, сопровождавшие его в этой поездке специально, что­бы облегчить подготовку к выступлению, уже спали. Даже всегда бдительный начальник личной охраны, седевший в последнем ряду у прохода, и тот клевал носом в полудреме. Похоже, один прези­дент Монтальво, несмотря на усталость, не мог уснуть. Мысли, мысли... Они роились в голове, не давая покоя. И самая навязчи­вая, самая неприятная подсказывала, что он может потерпеть крах в решении стоящих перед страной проблем. Разговор с губернатором Тамаулипаса еще больше обнажил масштабы гря­дущей катастрофы. Получалось, что вместо роли спасителя сво­ей страны, революции и народа ему уготована другая, куда менее привлекательная — человека, слишком наивного, чтобы пользо­ваться доверием. За шесть месяцев управления страной Мон­тальво так и не удалось сломить сопротивление бюрократии, которая, благодаря коррупции, расплодилась на всех уровнях власти и надежно защищала себя.

Поняв, что никаких перемен к лучшему не предвидится, на­род начал прислушиваться к ораторам, призывавшим к граждан­скому неповиновению и забастовкам — действиям, в которых Карлос усматривал прямой вызов своей власти. Поэтому, под­давшись на уговоры своих советников, он, хоть и неохотно, но все же согласился пойти на репрессивные методы и частичное ограничение гражданских свобод. Это вызвало новые, еще более ожесточенные нападки "левых", которые делали все, чтобы вос­становить народ против президента и правящей партии. Мон- тальво понимал: если не удастся навести порядок мирным пу­тем, придется пойти на крайние меры, но это чревато оконча­тельным поражением.

Хотя глаза у него слипались, президент, перебирая бумаги на своем рабочем столе, попытался привести мысли в порядок. За­ставив себя сосредоточиться, он аккуратно подчеркнул некото­рые места своей речи, чтобы использовать их в интервью с аме­риканской журналисткой. Президент рассчитывал, что появле­ние в американских средствах массовой информации некото­рых, наиболее важных пунктов его новой программы до того, как он ее обнародует, даст возможность заранее проверить, как она будет принята и Палатой депутатов, и народом. Он понимал, что в следующие несколько недель любое его действие могло стать решающим. Ничего нельзя было оставлять нд волю случая. Если реакция оппозиции на его интервью окажется враждебной, он всегда сможет свалить все на неточное цитирование или на то, что американская журналистка неправильно его поняла. Если же особой критики не последует, он оставит и речь, и програм­му без изменений.

Президент попытался представить интервью, до которого ос­тавалось всего шесть часов. Несмотря на всю сложность и ответ­ственность стоящей перед ним задачи, он с нетерпением ждал назначенной встречи. Сама мысль о том, что его собеседницей будет Джен Филдс, весьма известная и эффектная, журналистка, возбуждала его. По слухам, она столь же ловка и дерзка, сколь красива и соблазнительна — одним словом, совершенно Неотра­зимая женщина. Мысли президента Монтальво были внезапно прерваны одним досадным обстоятельством. Он поерзал в крес­ле, стараясь скрыть неожиданную реакцию организма, и сму­щенно окинул взглядом салон, чтобы удостовериться, что на него никто не смотрит. Слава Боїу, все спят, а то как бы удалось объяснить, почему у него возникла эрекция во время чтения соб­ственной речи?

Пока президент размышлял над этим "непрезидентским" вопросом, первый двигатель внезапно заглох. Члены экипажа, успокоенные однообразием полета, непонимающе глазеЛи на красный сигнал тревоги, отказываясь верить в случившееся. Вто­рой пилот посмотрел в иллюминатор, чтобы проверить, не заго­релся ли двигатель, но ничего похожего на пожар не увидел. Первый пилот лихорадочно старался исправить положение — компенсировать потерю тяги и одновременно завести двигатель. Бортинженер нажал кнопку сигнала "Пристегнуть ремни" и вы­звал стюардессу, чтобы через

нее предупредить президента о воз­никшем ЧП.

В салоне тоже почувствовали неладное. Стало тише, а потом самолет затрясся. Президент Монтальво устремил взгляд в перед­нюю часть салона, ожидая, когда ему объяснят, что происходит. Его помощник, дремавший рядом, вздрогнул и проснулся; быст­ро оглядевшись, он встал и двинулся в ту сторону, куда смотрел его шеф. Начальник охраны следовал за ним Ъо пятам. Они были на Полпути к кабине экипажа, когда дверь распахнулась, и отту­да в состоянии, близком к истерике, выскочила бортпровод­ница. Она хотела объяснить помощнику президента, что случи­лось, когда смолк второй двигатель. Самолет круто пошел вниз, и пассажиров буквально смело в проход.

Президент вцепился в ручки своего кресла и вжался в его спинку. Он увидел, как те, кто не успел пристегнуться, повали­лись на спинки передних кресел или прямо в проход. Самолет дергало из стороны в сторону — это пилот пытался хоть как-то справиться с управлением. Но он не мог ничего сделать, чтобы уменьшить угол или скорость падения. Прошло еще несколько секунд, и самолет, приняв почти вертикальное положение, стал медленно вращаться.

Все, что не было закреплено — люди, подушки, одеяла, пид­жаки, — все это летело мимо Монтальво к кабине пилотов, образуя там большую кучу. Панические вопли смешивались с криками и стонами раненых. Президент уперся ногами в спинку переднего сиденья, чтобы его не выбросило из кресла.

Казалось, падение длится целую вечность. Монтальво уже по­нял, что ему суждено умереть. В душе его не было ни страха, ни желания узнать причину аварии. Он испытывал только сожале­ние. Он жалел, что умирает, не добившись победы. И мечта въехать в Мехико на белом коне, чтобы спасти страну и ее народ, вместе с самолетом превратилась в огромный огненный шар...

Единственными очевидцами того, как самолет врезался в гор­ный склон хребта Восточная Сьерра-Мадре, были пилоты двух истребителей F-5, незаметно следовавших за президентским "Бо­ингом". Они увидели, как самолет сложился в гармошку; кры­лья, оторванные чудовищным ударом, швырнуло далеко вперед, и вокруг стало растекаться озеро горючего. Вот пары его вос­пламенились, раздался взрыв — и огонь поглотил остатки ката­строфы. Президент Мексики Карлос Монтальво, основные дея­тели его кабинета, экипаж корабля — все были мертвы. Причи­ной их гибели стало загрязненное топливо. Оно же испепелило их трупы до неузнаваемости и скрыло все следы преступления.

Многие шпагоносцы побаиваются гусиных перьев.

В. Шекспир

Капрал Хозе Фарес, водитель полковника Гуахардо, вздохнул с облегчением: транспорта на авеню Республики Бразилии было мало. Утренние события, смутные слухи и мрачное настроение полковника — все это выбивало Хозе из колеи. Гуахардо, ссуту­лившись на заднем сиденье, не проронил ни слова. Покосив­шись в зеркало заднего вида, Фарес увидел, что полковник си­дит неподвижно, будто в трансе, скользя отсутствующим взгля­дом по пустынным улицам. И хотя капрал был далек от высокой политики, он понял, что офицер на заднем сиденье — один из тех людей, которые устроили государственный переворот и в считанные часы покончили с Карлосом Монтальво и его парти­ей. Теперь эти люди наверняка возьмут власть в Мексике в свои руки. От одной мысли о том, что за его спиной сидит человек, обладающий такой властью, Фаресу стало как-то не по себе. Сам того не сознавая, капрал вел машину с величайшей осто­рожностью: можно было подумать, что он везет не полковника, а бомбу.

Гуахардо не замечал ни пустых улиц, ни того, как водитель управляет "седаном". Даже когда они въехали на главную пло­щадь города, он едва обратил внимание на серый величествен­ный фасад городского собора и другие, столь же внушительные здания. Даже в лучшие для него времена мало что в Мехико могло тронуть Гуахардо. И события последних двадцати четырех часов никак не изменили тех чувств, которые полковник питал к столице. Уроженец Чиуауа, он с подозрением относился и к Мехико, и к правительству, которое в нем обосновалось. Как и его предки, полковник привык полагаться только на себя и не доверять никому, кроме себя. Эти черты характера были необ­ходимы, чтобы выжить в суровом северном штате. Помогали они ему и теперь — в жестокой политической игре.